Глава 28

Виктория

– Где ты, черт тебя подери? – орет в трубку Машка. Я слышу в ее голосе облегчение и злую панику одновременно. – Вика, я с ума чуть не сошла. Звонила сто раз. Потом в клинику дозвонилась, а мне сказали нет тебя. Ты слышишь? Ты представляешь, что я пережила. Ты представляешь? – она больше не кричит. Всхлипывает. Железная Машка, что, плачет? Нет меня… Боже, что она подумала?

– Маш, да все в порядке. Успокойся. Все хорошо.

– Где ты? – звенит голосом Машуля. – Я приеду и тебя убью.

– Маш, я в гостинице. Ну той, возле поселка, где живет… жил Петр Витальевич. Ты сможешь привезти Димку? Завтра погребение, я обещала… Я узнала все. Точнее не я… Не важно. Завтра в одиннадцать прощание. Машуль…

– Ты больная, – бурчит Машка. – Абсолютно отбитая. Куда ты лезешь? Зачем? Чертова мазохистка. Виталич не оценит твоей жертвы. А себе ты переломаешь все кости.

– Я обещала сыну.

– Ты обещала сыну быть рядом и не бросить его. Но это возможно только в том случае, если ты будешь лечиться, а не носиться, задрав хвост по придорожным гостиницам. Я найду Серого и выверну мехом внутрь, за то, что его пациенты шляются абы где. Не клиника, а проходной двор. Он совсем распустил…

– Маша, не ворчи. Его не нукжно искать. Он со мной, – выдыхаю я, в попытке хоть как тол успокоить разошедшуюся подругу.

– С тобой? – Перестает всхлипывать и звенеть Машка. Сопит смешно, явно не знает, что сказать. И я понимаю, что открыла ящик Пандоры. Теперь она с меня с живой не слезет. – Тогда я точно привезу Димку. Хотя считаю, что мальчику не место на похоронах деда. Его психика сейчас и без того очень уязвима. И ты, как мать должна это понимать. Но вместо этого ты в отеле с чертовым мистером Греем. Как он, кстати? Ну… Ты понимаешь…

– Дура совсем? – хмыкаю я. Мне смешно. Она что подумала? Это же просто… Просто… Глупость ужасная. Я похожа на мумию. Волосы вылезли клоками, кожа серая, глаза ввалились. Стою рядом с зеркалом, поэтому имею возможность лицезреть себя «во всей красе» как говориться. А Серый… Серый просто такой же как я. Только он изнутри облезлый. Душа у него как после химии. Как он там сказал? С помощью. Меня он пытается закрыть гештальт? Дурища, Машка. Придумывает ерунду и верит в нее. – Маш, встретимся завтра возле особняка Земцовых. Только это… Привези мне косынку. Ну, ту, черную, шелковую.

Да я стесняюсь себя. Можно подумать я смогу спрятать под чёртовой косынкой, созданной известным брендом, свой страх и свою боль. Не смогу. И Машка и Павел правы. Я уничтожу себя завтра. Выжгу до тла. Мазохистка я.

– Ладно. Не уверена, что ты поступаешь правильно, но раз ты так решила.

Ничего я не решила. Просто, как обычно, как привыкла, поплыла по течению. Бросаю телефон на тумбу. Скидываю халат. Смотрю на себя в зеркало. Острые ключицы… Я раньше о таких мечтала. Смешно. Грудь еще на месте. Иллюзия нормальности. Как там Димка говорит? «Нормально для ненормальных». Тело покрывается колючими мурашками и просыпается страх. Зачем я приехала? Почему снова сделала все неправильно? Страх расползается по венам. И он отвратительнее любой химии. Натягиваю халат. Хочется бежать не разбирая дороги. И я бегу. Босиком, по гостиничному коридору. В голове нет мыслей, только острое желание спрятаться, укрыться от липкого ужаса.

– Вика? – Серый дверь открывает сразу, словно стоял за ней и ждал, что я прибегу искать у него истину и успокоение и… – Что-то случилось? Тебе плохо?

Мне ужасно. Но не физически. Я вдруг понимаю, что себя теряю. Что я не я больше. Не женщина, а какое-то существо пустое и уродливое.

– Впустишь меня? – сиплю я. А он ведь спать собирался. По голому торсу стекают капли воды. Штаны пижамные на бедра съехали, и я вижу косую мышцу мужского живота и темные волоски, сбегающие дорожкой к резинке чертовых домашних брюк. У меня кружится голова так сильно, что я хватаюсь за косяк.

– Я не уверен…

– Что, настолько я уродливая? – мой шепот глушит меня.

Он молчит. Секунды кажутся долгими, растянутыми, резиновыми. Висят в воздухе между нами, словно водяная взвесь.

– Ты глупая. А я чертов дурак, – наконец выдыхает он хрипло.

– Ты меня гонишь? – спрашиваю глупо. Выгляжу так же глупо. Проклятый халат… Я вдруг понимаю, что стою перед врачом, постороннем мужиком почти голая. В одном легком халате, небрежно распахнутым на моей больной груди. Стыда нет. Только какое-то отупевшее осознание. Я страшная, изуродованная болезнью, будто предлагаю ему себя. Что он обо мне подумает? Надо уходить, но ноги не слушаются.

– Я, конечно, очень пожалею… – вымученно улыбается Павел. – Но… Заходи.

Он делает шаг назад, впуская меня в чертову бездну, из которой я уже не смогу сбежать. Да и захочу ли?

Я спотыыкаюсь о порог. Лечу впреред. Шикарное завершение безумие. Упаст, разбить лицо. А может так лучше? И тогда я не пойду на похороны свекра. И тогда…

Сильные руки не дают мне упасть на пол. Но… Я чувствую, что падение мое сейчас куда страшнее и безумнее. Губами чувствую чертовы капли на чужой коже. Серый тяжело выдыхает, и у меня в голове начинают взрываться искры.

– Я все еще могу уйти, – стону я, прекрасно понимая, что вру.

Он молча подхватывает меня на руки. А дальше… Глава 29

Серый

Вика спала, подтянув колени к животу. Она выглядела трогательно, беззащитно. Он накрыл её пледом и сел в кресло. Не должен был смотреть, но не мог отвести взгляд. Ему самому было странно, и казалось, он наблюдает за ней как маньяк.

Он нужен ей. Он это понимал. Но совсем не знал, нужна ли она ему. Думал, что такое уже просто невозможно.

– Я такая страшная? – тихий голос заставил его вздрогнуть.

– С чего ты взяла?

– Я пришла, предложила тебе себя, а ты просто сидишь в кресле и смотришь. Если бы могла, обиделась бы, – в голосе её Павел услышал горькую усмешку. Внутри него сжался тугой ком. Это было неправильно, непрофессионально, не по-мужски.

Но по-человечески он оставался почти чистым. Почему почти? Потому что мысли клубились темнотой в теле, сознании, душе.

Он молчал. Щека, подпёртая рукой, онемела до боли. Он хотел исчезнуть, раствориться. Понимал, что она потом пожалеет. А он… развалится на части и снова будет собирать себя по кусочкам ещё долгие годы. И это для Серого было самым страшным. Он устал. Ужасно устал бежать от себя.

– Ты красивая и сильная, – хрипло сказал он.

– Не ври, я старая и лысая. А ты меня просто пожалел. Только вот шла-то я не за жалостью.

– А зачем?

– Чёрт её знает, – удивлённо выдохнула Вика. – Убедиться, что права, наверное. Ты меня не разочаровал. По крайней мере, не стал притворяться.

– Я притворяюсь даже сейчас, – ухмыльнулся Серый, чувствуя себя полным придурком. – Притворяюсь, что ты мне не желанна.

Она медленно села. Плед соскользнул с плеч, и он увидел, как она сутулится, словно заранее защищаясь. Не кокетство. Не вызов. Только усталость и обречённая честность.

– Тогда не притворяйся, – тихо сказала она. Почти спокойно. – Я всё равно всё чувствую.

И это сломало его. Не просьба, не соблазн – её спокойствие без надежды.

Он встал слишком резко – кресло заскрипело и отлетело к стене. Сделав шаг вперёд, он тут же остановился. Между ними был шаг – один шаг, который нельзя делать. Но он его сделал. Он точно знал, что дальше уже не будет пути назад. Лишь пропасть.

– Вика… – прохрипел он. Горло, словно засыпанное песком, защипало до боли. Остро. Словно рыбья кость воткнулась.

– Ты потом возненавидишь меня.

– Думаешь, я буду ненавидеть тебя больше, чем себя? Глупый мистер Грей, – пожала плечами она. – Тебе тут мало работы.

Он потянулся к ней рефлекторно. Пальцы коснулись её запястья. Кожа была тёплой и сухой. Вика не отдёрнула руку. И это окончательно сломало его.

Павел наклонился, прижался лбом к её виску. Не целовал. Просто дышал рядом. Сердце колотилось так, будто он снова мальчишка, пойманный на грязном поступке.

– Останови меня, – шепнул он. – Не могу… не хочу, – тихо ответила она.

И это согласие было хуже любого «да».

Серый целовал её неловко, тяжело, без нежности. Не как женщину, а как человека, который разваливается у него в руках. Она отвечала сразу, жадно, будто боясь, что, если замедлится, всё исчезнет.

Руки дрожали. Его – от напряжения, её – от внутреннего холода. Он чувствовал, как она цепляется за него не телом, а самим фактом, что кто-то рядом и не отталкивает.

Это не близость. Это попытка не исчезнуть. Выжить.

Он прижал её к себе сильнее, чем нужно. Слишком сильно. Она вздрогнула, но не отстранилась. И в этом был весь ужас. Они использовали друг друга как опору, хотя оба знали, что опора гнилая.

Каждое движение давалось тяжело, будто они делали что-то запрещённое не моралью, а природой. Он ловил себя на том, что считает её вдохи, как будто если перестанет – она исчезнет.

А потом всё обрушилось разом. Без кульминации, без облегчения. Просто пустота. Они остановились так же резко, как начали. Замерли, словно осознав, что дальше будет либо боль, либо конец этого грёбаного мира. Вика уткнулась лбом ему в грудь. Он почувствовал, как она дрожит – мелко, некрасиво, по-настоящему.

– Прости… – сказала она первой.

И ему стало ясно: всё. Это слово – точка.

Он отпустил её. Не сразу. С усилием. Как отрывают руку от раны. Она тут же снова сжалась, подтянула колени, закрылась пледом, будто ничего не было.

А ничего и не было, кроме лютого желания взвыть от разочарования. И сбежать сломя голову.

– Спи, – прохрипел Павел, почти бегом направился к двери. На ходу содрал с вешалки куртку.

– Всё-таки сбегаешь, мистер Грей? – ударил его в спину насмешливый стон.

– Дурацкое прозвище. Да и какой я… – он замер, вцепившись пальцами в дверную ручку, словно она могла его спасти. – Вика, сейчас всё правильно. Не нужно усугублять. Завтра у нас тяжёлый день. Отдыхай.

– У нас?

– А ты думала, я отпущу тебя одну? Я за тебя отвечаю, так что моё присутствие рядом даже не обсуждается.

– Ну вот, ты уже доминируешь. Мистер Грей, – он всё же обернулся. Увидел улыбку, играющую на губах этой невозможной женщины. Её не испортила химиотерапия. Она осталась прекрасной и… чёрт… желанной. – Я ведь не усну всё равно в твоём номере. Да и ты… куда ты собрался?

Всё равно куда. Куда глаза глядят. Просто выдохнуть ему сейчас было нужно. Просто выйти из этой опасной зоны, подальше от черты, которую он чуть не переступил. Которую он всё равно переступит – он в этом сейчас уже точно был уверен.

– Я сделаю тебе снотворное и успокоительное. Это нужно. Это…

– Я пойду в свой номер, Павел. Это была просто блажь. Захотелось почувствовать себя живой. Я… не хочу спать одна. Не могу.

Он поймал её за тонкое запястье. Притянул к себе. Он пропал. И уже был в этом абсолютно точно уверен.

– Хорошо. Я останусь. Ложись.

– И ты. Рядом. Просто чтобы я тебя чувствовала. Да, вот такая я эгоистка. Людям с моим диагнозом это свойственно. Тебе ли не знать, мистер Грей?

Он знал. Он помнил. И он подчинился сейчас снова. И это не она, эта странная женщина, была сейчас эгоисткой. Он до одури хотел остаться.