Глава 34

Роман

– Кто мне запретит руководить компанией отца? – говорю я, едва сдерживаясь, чтобы не начать рвать и метать. Смотрю на зама моего батюшки, чтоб его в аду черти драли, который сейчас исполняет обязанности управляющего совета директоров, и схожу с ума от ярости и бессилия. Даже после смерти отец продолжает втаптывать меня в грязь, смешивать с пылью. Поставил у руля никчемного придурка, а не собственного сына. Ну ничего, недолго осталось. Вступлю в права наследования и сотру с самодовольной рожи отцова лизоблюда эту покровительственно-презрительную улыбку.

– Роман Петрович, вы же понимаете, что я просто не имею права впустить вас в зал заседания. Пока не улажены формальности, – дежурно улыбается чертов хлыщ. Я даже имени его не знаю. И это чувство бессилия ещё более унизительно. – Вот как только вы вступите в права наследования, совет будет принимать решение. А пока… Простите. Но у меня связаны руки.

Я его уже не слушаю, иду к двери, задыхаясь от злости. Он смеётся надо мной. Но последним смеяться буду всё же я.

– Кстати, поздравляю вас с рождением наследника, – уже у двери настигает меня поздравление. Оно, как мне кажется, тоже пропитано сарказмом и иронией. – Вы гордитесь, наверное.

– Да пошёл ты, – хриплю я, не повернув головы. Выскакиваю из кабинета отца. Моего кабинета. Он по праву мой.

Не хочу домой. Мне кажется, что я живу сейчас в какой-то параллельной реальности. Зеркальном отображении той жизни, которой я жил до смерти отца. Когда Вика была моей женой, мне казалось, что я живу так, как и должен жить. Возвращался в старый дом, к старой жене и считал, что чего-то не дополучаю. Пресно, скучно. Даже эти семейные ужины казались обыденностью. А что теперь? Что я получил, кроме предстоящего богатства? Особняк безликий, в котором казённый уют создаёт прислуга. Кстати, челядь тоже скоро разбежится. Они ждут зарплату. И вряд ли согласятся ждать её полгода – до тех пор, пока я не вступлю в наследство.

Сью я получил, которая родила мне недоразвитого сына. Мальчишка крикливый и беспокойный. Сью вечно недовольна и уставшая.

Дочь. Моя девочка, за которую я по углям готов был идти босой. Теперь я чувствую огромную пропасть, разделяющую нас.

И во всём виновата Вика. Это она сломала мою жизнь. Чёртова сука гулящая. Гадина.

Дом встречает меня гулкой тишиной. Зазеркальный дом. В том, другом мире меня всегда встречали. И пахло домашней едой, а не пустотой. Даже горничная, дрянь, не появляется. Даже прислуга в этом грёбаном доме не ставит меня ни во что. Ну ничего. Недолго осталось… Недолго. И я всем воздам.

– Папа, – вздрагиваю. Соня сидит на диване, я её не заметил. Девочка очень изменилась за последние несколько месяцев. Волосы покрасила в какой-то ужасный цвет. Если бы Вике было не плевать на неё…

– Что ты с собой сделала? – интересуюсь я равнодушно. – Если бы твоя мать интересовалась хоть немного тобой…

– Не надо, папа. Не трогай маму, – морщится моя девочка. – Ты хотел, чтобы твоя Сью мной занималась, обещал мне свободу и радость жизни. Это результат её труда, – на личике девчонки я вижу тот же презрительный оскал. Чёрт, может, я уже с ума схожу?

– Почему тут сидишь?

– Потому что этот мелкий сопляк орёт не переставая. И воняет на весь дом, – Соня говорит равнодушно о брате. И, честно говоря, я тоже ничего не чувствую к младенцу, кроме раздражения. Я к Димке испытывал больше чувств, хотя он оказался не моим. А тут родная кровь. И никакой радости.

– Вообще-то он твой брат.

– У меня уже есть один брат. Его бы мне хватило. Слушай, я, наверное, к маме вернусь. Димка звонил. Говорит, у мамы ремиссия. Я не права была, когда её бросила. Ей помощь нужна сейчас. Она ослаблена. И ей плохо. Я вас обоих люблю, понимаешь. И я не верю, что мама тебя предала. Много думала – она не могла.

– Бежишь, значит. И ты тоже. Выбираешь нищету?

– Нищета у нас сейчас, папа. Ты не видишь, что ли? Деньги из сейфа деда ты все потратил на что? Машину купил новую? На кой чёрт?

Купил. Девчонка права. Хотел наконец почувствовать себя независимым и свободным. Сью надоела. Жить под постоянным гнётом надоело. Жена, отец, жена. Заколебали. Захотелось развеяться. Пыль в глаза пустить бабам, падким на бабки. Я тоже имею право на жизнь, мать его.

– Что? Теперь прислуге платить нечем. Нянька ушла сегодня. А я не нанималась приглядывать за сопляком. Сами родили – сами нянькайтесь. А ждать, когда ты в права вступишь… Ну, камон, папа. Ты и всё остальное наследство по ветру пустишь с такими умениями. Мать не могла тебя предать, никого не могла и не может, а вот ты… Открылись у меня глаза, папуля. Так что…

Я, ни слова не говоря, замахиваюсь. Пощёчина получается хлёсткая, звонкая. Глаза дочери, сначала испуганные, в секунду наполняются ненавистью. Соня зажимает ладонью щёку. А я чувствую – нет, не успокоение, а гулкую опустошённость.

– Да пошёл ты, папуля. Утрись своим богатством. Знаешь, ещё на похоронах деда я хотела к маме уйти. Но она болела. И я подумала, что не смогу…

– Ты приспособленка, Соня, – рычу я.

– Так есть в кого. Ты то за дедом горшки таскал, и ненавидел его. Что, ещё раз ударишь?

– Вон пошла. Приползёшь ведь, когда я богатым стану. Сейчас бежишь от проблем.

Соня молча идёт к двери. У неё рюкзак в руке. Готовилась, мерзавка. Спровоцировала меня, сделала снова виноватым.

Я стою посреди пустого холла, слышу крик сына, несущийся из недр дома. И хочу только одного – сбежать обратно. В другую реальность. Глава 35

Серый

Он думал, что эта женщина послана, чтобы его разрушить, но она его спасла.

Павел выдохнул на морозное стекло, как когда-то в детстве, чтобы увидеть, что же там, за морозными узорами. Есть ли там ещё мир или он всё-таки сжался до размера больничной палаты, в которой он оставил Викторию.

Ремиссия. Он так ждал результатов анализов. Наверное, даже больше ждал, чем сама пациентка. Обрадовался до безумия. А потом пришёл страх. Накрыл его с головой такой душной волной, что захотелось орать.

Ремиссия. Не выздоровление. Он снова не справился. Рак может вернуться. И что тогда? Что он будет делать тогда? Павел не смог дать себе ответа на этот вопрос. Понял только одно – он её не отпустит. Ещё и её…

– Павел Алексеевич, я могу идти? – Зоя снова без стука вошла в кабинет. Но сейчас у Павла не хватило сил даже попенять ей на это. – Моя смена закончилась полчаса назад, и я подумала…

– Иди, – коротко бросил Серый. Пятно на ледяном стекле снова начало подёргиваться морозной коркой.

– Я тут тебе принесла пирог. Пекла вчера. Вкусный, – щурится медсестра.

Зря он подпустил её близко, дал надежду. Глупость какая несусветная. Времени прошло с неудавшегося свидания море, а она всё ещё на что-то надеется. И ненавидит его – он чувствовал это.

– Зоя, не нужно пирог. И давай субординацию соблюдать. Мы с тобой коллеги. Отношения между нами просто невозможны, потому что они некорректны.

– Коллеги? Правда? А с этой… Кто вы с пациенткой? Такие отношения корректны? Врач, который подкатывает к онкобольной бабе, – это просто эталон профессионализма, да, Паша? Господи, это что у тебя, какое-то психическое отклонение? На кой чёрт тебе эта страшилища лысая? Она ничего не сможет дать тебе. Ничего, кроме вечного страха. Дурак ты, Павел Алексеевич. Я здоровая баба, родить могу.

Серый поморщился. Каждое слово разъярённой Зои, каждый взгляд её зло прищуренных глаз впивался в его мозг миллиардами острых игл.

– Пирог забрала свой и пошла вон, – процедил он сквозь зубы, пытаясь прогнать рвущую боль.

А она ведь права. Эта чёртова дура права. Вике он кто? Он просто врач, который спасает ей жизнь. И привязанность у неё, скорее всего, как у жертвы к истязателю. Стокгольмский синдром. Она выйдет из стен больницы – и он станет ей не нужен. Он не отпустит её. Продолжит свои мучения. Мазохизм в чистом виде.

– Да пошёл ты, – голос Зои сорвался на визг, и это немного привело Павла в чувства. – Врачебная этика – она такая. Или есть. Или нет. И это плохо сказывается на карьере, Павел Алексеевич.

Плевать. Зоя выскочила из его кабинета, как ведьма, оседлавшая метлу. Она ему угрожала? Смешно. Вот только Серый ничего, кроме какой-то дурацкой злости, не почувствовал. Ни страха, ни сожаления. На кой чёрт ему эта карьера, если он снова останется один? Люди ломаются вот так.

Серый глянул на часы. Шесть вечера. Ещё час. Всего лишь час до свидания с Викой. Бесконечно долгий час ожидания её решения. Он ещё не знал, что будет делать, если она откажется от его предложения. А она откажется. Почти отказалась.

Павел схватил со стола телефон. Отчего-то вдруг решил заказать цветы, нарушая все правила клиники, самим же им и придуманные. Цветы в палатах с его приходом были под запретом. Он аргументировал это заботой о пациентах, об их здоровье. Но на деле…

С тех пор как Алина ушла, цветы казались ему чем-то похоронным, скорбным. Но сегодня он вдруг понял, что это жизнь.

– Розы? Сколько штук? – поинтересовалась невидимая ему девушка.

Серый откинулся на спинку кресла. Мёртвые розы, морозные и колкие, совершенно неподходящие Вике. Живой и такой нужной ему женщине.

– Я передумал. Не розы. Орхидею. В горшке. Розовую, с каймочкой, – выдохнул Павел. – Только проследите, чтобы не замёрзла.

Он продиктовал адрес. Посмотрел в зеркало. Надо побриться. Нужно просто чем-то себя занять в оставшиеся сорок минут. Выгнать из головы дурные мысли. Приговор-то ещё не вынесен. И в этой жизни возможны всякие чудеса. Серый это знал, как никто другой.

Из кабинета он вышел без пяти минут семь, прижимая к груди горшок с каким-то слишком хрупким цветком. Уже пожалел, что заказал не букет – чувствовал себя дураком, что ли. Мальчишкой себя чувствовал, который на Восьмое марта подарил девочке чёртов горшочный цветок.

Почти бежал до палаты. Замер у двери, пытаясь выровнять дыхание, не показать, что вот так волновался, как пацан. Тряхнул головой. Постучал в тонкое дверное полотно. Застыл, слыша звенящую тишину. Сердце пропустило сразу несколько ударов.

– Войдите, – наконец донёсся изнутри тихий, чуть хрипловатый голос.

Он толкнул дверь и на мгновение ослеп от резкого света. Палата была залита вечерним солнцем. Вика сидела на кровати, поджав под себя ноги, укутанная в плед. Она улыбнулась – осторожно, будто проверяя, имеет ли на это право.

– Привет, – сказала она. – Я заждалась. Хотя ты не опоздал ни на секунду.

Павел сделал шаг, потом ещё один. Орхидея в руках казалась вдруг неуместной, слишком живой для этого стерильного пространства.

– Я… – он запнулся и выдохнул. – Я принёс.

Он поставил горшок на тумбочку. Вика наклонилась, коснулась пальцами листа.

– Красивая, – сказала она после паузы. – Живая.

Он кивнул. Сел на стул напротив, сцепив руки в замок, как перед сложным разговором с пациентом, только теперь от этого разговора зависело куда больше.

– Я знаю, что не имею права, – начал он. – И если ты скажешь «нет», я пойму. Правда.

– Тише. Я приняла решение. Спокойно, мистер Грей. Я справлюсь. Веришь?

Она подняла на него взгляд. В нём не было ни жалости, ни страха – только усталость и какая-то взрослая ясность.

– Не верил бы, не предлагал бы, – господи, как же сейчас он глупо себя чувствовал. Говорил какие-то банальности, а сам изнутри сгорал от радости. Да, и так бывает.

– Ты боишься больше меня, – тихо сказала Вика.

Павел усмехнулся, криво.

– Да.

Она вздохнула и посмотрела в окно.

– Я тоже боюсь, – сказала она. – Но я не хочу больше жить так, будто всё уже кончилось.

Он медленно поднялся.

– Тогда давай попробуем, – сказал он почти шёпотом.

Вика кивнула. И в этот момент Павел впервые за долгое время почувствовал, что ремиссия – это не пауза. Это шанс.

– Попробуем, но… Павел, мне нужно будет уйти. Ненадолго. Завершить кое какие дела.

– Но ты же вернешься? – прохрипел он. Страх снова проснулся где-то глубоко в душе. Расправил свои мерзкие черные крылья. – Вернешься?

– Да. – твердо ответила Вика после долгой паузы. И он поверил ей сразу и безоговорочно. – Но ты ведь понял, что я согласилась работать с тобой и только. Серый, найди себе счастье. Найди.

Уже нашел. Он сделал судорожный вдох, промолчал.