Глава 48

Серый

Не смог. Не дождался назначенного срока. Решил поехать пораньше. Цветы купил у бабушки, сидящей у тротуара. Хрупкие, весенние, трогательные нарциссы, завернутые в хрусткий целлофан. Дешевые, но от чего-то ему показалось, что Вика им обрадуется больше, чем какому-нибудь шикарному, но бездушному, букету.

Павел соскучился. Он очень давно не испытывал этого простого человеческого. Чувствовал себя сейчас странно. Мальчишкой чувствовал. И это проявление слабости его пугало и будоражило одновременно. Замер у Викиной двери, сжав пальцами тонкие стебли. Звонить не стал. Постучал тихо, все еще не понимая, как ему быть дальше. Может просто уйти, сидеть в машине, дожидаясь назначенного часа. Уже подумал, что Вика не услышала, собрался бежать позорно.

Дверь распахнулась слишком резко. И Серый пожалел, что остался. Пожалел, что пришел. Пожалел, что не успел уйти. Замер с чертовыми нарциссами в руках, чувствуя себя дураком.

– А, доктор, – насмешливый голос мужа Вики он услышал словно сквозь вату. – Хорошо, что пришел. Не придется тебя искать, чтобы сказать – отвали от моей жены. Вика моя жена. Мы с ней прожили целую жизнь.

– Ты с ней развелся. Предал ее, – тонкие стебли крошатся в пальцах. – Бросил больную, – хрипло выдохнул Павел, глядя на соперника, голого по пояс. Джинсы расстегнуты. Он, словно в спешке натянул их, спеша растоптать его, уничтожить. – Она не могла тебя простить.

– Бабы существа странные, доктор. Вика меня любит, любить не прекращала. И тебе тут делать нечего. Простила, не простила. Слишком многое нас с ней связывает. Целая жизнь. А ты… Спасибо, что помог моей жене справиться с трудностями. Но, сделай одолжение, не появляйся. У нас все хорошо, налаживается все. Семья у нас. Я осознал, что люблю только их.

– Позови Вику, – простонал Павел, борясь с гулом крови в ушах.

– Она в ванной. Понимаешь почему? Мы любили друг друга, кровать чуть не сломали. Соскучились. Мы снова единое целое. Ошибки прощаются. Они у всех бывают. Я оступился. Но ей хватило мудрости это понять. У нас хорошо все. Моя жена – моя и телом и душой. Грудь… Сделаем ей шикарную. Вика не хочет тебя видеть. Слушай, думаешь, если бы она хотела с тобой разговаривать, она меня бы отправила? Моя жена меня просила тебе сказать, что ты ей не нужен.

Серому показалось, что слова Романа впились в него бритвенно-острыми кинжалами. Раздирая мышцы, кожу, рассекая плоть. Чертовы цветы превратились в месиво.

– Я просто… Вика согласилась работать в клинике, – Павел замолчал на полуслове. Нужно просто уйти. Развернуться и уйти, пока совсем не потерял остатки разума и гордости. Пока снова не разрушился до основания.

– Моей жене не нужна работа. Она богатая женщина. И ты ей не нужен. И даже в случае рецидива ее болезни, я думаю, мы найдем более крутого специалиста. У нее есть на это средства. А теперь проваливай. И не мешай ей жить. Не лезь в нашу семью. Понял? Я повторять не буду много раз. Ты ей не нужен.

Вика в ванной. Звук льющейся води звучит набатом. Роман не соврал. Он ей не нужен.

Серый пришел в себя только в машине. Упал головой на руль. Сил не осталось даже на крик, который до боли рвал горло, просил выхода. Но он не позволил ему вырваться. Потому что снова рассыпался в прах. Теперь уже безвозвратно. Он не знал, сколько просидел вот так. Потерялся в пространстве. Не чувствовал холода. Не понимал, где он. Горел изнутри. Выжигал душу. Не видел ничего вокруг.

Не нужен. И не был нужен. Все, что испытывала к нему Виктория, было простой благодарностью. Может подобием Стокгольмского синдрома. Может простым эгоизмом.

Серый завел машину. Единственное, чего он желал – сбежать. От кого? От чего? От себя. Он бежал от рвущей душу боли. Вдавил педаль газа в пол, равнодушно слушая истеричные клаксоны коллег водителей.

Он ей не нужен. А она… Она ему была нужна. Нужна больше жизни.

Серый прибавил скорость. Покрышки заскрипели по покрытому весенней наледью асфальту. Он вдруг увидел женщину с коляской, ступающую на пешеходный переход. Понял, что не успевает затормозить. Вывернул руль, направив машину в столб, стоящий у дороги. Только так он мог остановиться. Успел услышать скрежет сминающегося металла. А потом пришла боль. Оживляющая, очищающая.

Чужие крики. Чужие руки. Он не понимал, не осознавал, что происходит. Болтался между небом и землей.

– Люблю. Я ее люблю, – выдохнул он. Признался постороннему какому-то ангелу в синем костюме «скоряка», в том, в чем себе-то боялся признаться.

– Жив. Дыхание поверхностное. Кровопотеря. И бред, похоже. Грузим. Да не так. Давай на носилки. Потихоньку. Вот. Позвоночник может быть сломан. Удар такой был… Как он вообще умудрился выжить. Наверняка у мужика дела тут остались неразрешенные.

– Так это же вроде доктор. Сень, это ж этот, из онкоцентра. Помнишь мы бабку к нему возили?

– Отбегался доктор, – сплюнул Фельдшер. – Куда гнал? Жалко мужика. Ладно, давай грузить. Надо сообщить будет. Хотя, полицейские сами, наверно. Но врач же. Цеховая солидарность. Родня-то есть у него.

Серый слушал все как будто издалека. Звуки, слова, крики, запах крови – все это было частью чужого мира, а он – всего лишь наблюдатель, лишенный силы. Потерялось время, потерялась жизнь, потерялась возможность быть нужным.

Он думал о Виктории. О том, что когда-то верил в них, в свою любовь. Теперь это было чужим сном, странной иллюзией, которая сгорела вместе с надеждой. Сгорела вместе с нарциссами. Сгорела вместе с болью.

– Никого у меня нет. И не будет уже никогда, – подумал он, чувствуя пустоту внутри. – Я ей не нужен. Не нужен…

Серый закрыл глаза. И впервые за долгие часы ему стало немного легче – не потому, что боль ушла, а потому что он признался сам себе. Признал то, чего боялся. Любовь осталась в сердце, но его больше не было ни для кого. Ни для Виктории. Ни для себя.

Он провалился в спасительную тьму, и на мгновение показалось, что вместе с этим исчезли все острые грани, боль и страх.