Глава 4. Стихия

СИЛЬВИЯ

Я подняла глаза на затянутое пасмурной дымкой небо, в котором носились за мошкарой стрижи. Их звонкие крики, с которыми у меня всегда неразрывно было связано лето, заставили улыбнуться. Но летают низко, значит, надо поторапливаться, скоро дождик — примета верная.

Зашагала к поселению, но когда проходила мимо скотного двора, ливануло. Да так, что вымокла до нитки мгновенно. Еще и ветер поднялся, холодный, жуть. Исхлестал по щекам, забрался за корсаж платья нагло, стиснул ледяными щупальцами грудь. Видимость пропала почти полностью, не то, что дорогу, руку собственную вытянутую было не видно.

Скользя ногами в чавкающей грязи, в которую превратилась тропинка, наощупь дошла до ближайшего сарая и протяжно выдохнула, укрывшись от непогоды в этом хлипком строении. С трудом расправилась с разбухшей от воды шнуровкой корсажа, стянула платье, которое весило теперь, наверное, целый пуд, бросила на сено.

Выжать бы его надо, но оно мне все запястья выкрутит, не справлюсь ведь. Тогда пока нижним бельем займусь. Стыдливо глянула по сторонам. Да нет тут никого, трусиха! Только пауки-тенятники по углам висят.

Стянула панталончики и исподнюю рубашку из тонкого, такого приятного для тела материала, что мурлыкать хочется, когда надеваешь ее. Сейчас, правда, все было ледяное, липкое, противное, категорически не желающее слезать с тела, которое покрылось синей гусиной кожей.

Кряхтя, как наша старая Вещунья, я выжала белье чуть ли не досуха и разложила его на сене, пусть досыхает. Рядом легли гольфики. Хихикнула, решив, что даже красиво получилось. Теперь пусть сохнет, ведь, судя по завываниям ветра снаружи, мы с одеждой тут надолго застряли.

Хорошо, хоть не гроза, ее малышка Дженни очень боится, а Лавия вместо того, чтобы приголубить дочку, может и на улицу ее выставить, чтобы боролась со своими страхами. Один раз уже сделала так, с год назад, крошка потом до зимы заикалась. А сестра только глаза закатывала, по заднице ее шлепала и язвила, что в следующий раз дочка вообще, наверное, онемеет.

Почему она такая? Не знаю. Хотя, в последнее время, вроде бы, оттаял немного наш снеговик. Дженни хвасталась, что мама ей персик принесла. Для нее это неслыханный поступок. Надеюсь, сестра подольше такой пробудет. Ведь, говорят же, что с возрастом сердце женщины мягче становится. Если оно не каменное, конечно.

А я вот в скором времени, наоборот, превращусь в ледяную скульптуру, наподобие тех, что у нас некоторые умелицы из глыб льда вырезать умеют. Холодно-то как, мамочки! Запрыгала по сараю, как полоумная козочка, напевая для храбрости. Со стороны на сдуревшую похожа, наверное. Да и пусть, тут некому на меня глазеть.

Так я думала, пока за спиной не хлопнула дверь. Богиня, пусть это будет лишь порыв ветра! Развернулась и сдавленно пискнула, увидев Себастьяна. Ой. Одной дрожащей рукой попыталась прикрыть груди, но они, скользкие, выскакивали в разные стороны. И на кой черт такие большие выросли! Другая нырнула вниз, ладонью накрыв женский срам. И почему у женщин так много мест, которые скрывать надо?!

Да что я делаю?! Снова пискнула, как мышь-полевка, которую лисица сдавила зубами, и рыбкой нырнула в сено. Закопалась в него и только потом подняла глаза на оборотня. Который самым бессовестным образом ржал!

Ах, ты конь, объевшийся вредной травы! Стиснула кулачки, но быть грозной ведьмой, сидя голой в сене, которое нестерпимо колет самые нежные места, довольно затруднительно.

Поэтому не выдержала, тоже рассмеялась, а потом прокричала:

— Вот тебе смешно, а мне стыдно ужасно, наглый оборотень!

— Зря, — ответил он, — вам совершенно нечего стыдиться, госпожа Сильвия.

Что это значит? Мозг тоже замерз, не соображает.

— Не переживайте, наглый оборотень уже отвернулся.

Это хорошо. Но как много он успел увидеть? Наверное, все то, что я пыталась согреть козлиными прыжками, разглядел в подробностях. Как теперь ему в лицо смотреть?

— Можете вылезать из сена, — посоветовал Себастьян, — и лучше бегите снова под дождь, обмойтесь им, иначе потом всю ночь будете маяться жуткой чесоткой.

Он прав. Помню, как-то в детстве после купания извалялась в траве, тело потом до рассвета расчесывала в кровь.

— Ты не будешь подглядывать? — осведомилась с подозрением.

— Очень бы хотел, госпожа, — снова хохотнул Себастьян, — вы сейчас представляете собой редкое зрелище, но сдержусь, уж поверьте!

— Надеюсь, а не то понос нашлю, понял?

— Понял. Лучше не надо, у меня стараниями вашей матушки теперь работы столько, что не продохнуть, некогда в кусты бегать!

— А причем тут моя мама? — я осторожно встала и начала бочком продвигаться к двери, не сводя взгляда с его спины.

— Думал, вы знаете. В наказание за то, что кутят не убил, Себастьяну теперь отдых положен только на сон. Спасибо вот ливню, передышку дал.

— Это тебе спасибо, — мой голос дрогнул, — за то, что малышей спас.

— Всегда пожалуйста.

Я приоткрыла дверь и, набравшись храбрости, шагнула под ледяные струи воды. Изо рта вырвался крик. Больно-то как, будто Лавия ремнем охаживает, как в детстве бывало. Ох, хватит! Нырнула обратно в сарай, перевела дух.

— См-мотри у м-меня, — стуча зубами, пригрозила оборотню и взяла исподнее с сена.

Парень резко развернулся. Ой.

— Ты чего?! — взвизгнула, прикрывшись рубашкой.

— Так вы сами же сказали, — прошептал он растерянно, — смотреть разрешили.

— Я?!

«Смотри у меня». Ой.

— Я… не это имела в виду!

— Какая вы красивая, госпожа Сильвия! — хрипло выдохнул Себастьян и в один прыжок оказался рядом.

Медовые искорки в его полыхающих глазах ослепили, увлекли в свой хоровод, и все окружающее пропало. Остался только мужчина, которого я хотела поцеловать так сильно, как никогда ничего не хотела!

Это было как потребность сделать вдох, когда со дна озера несешься вверх, к размытому пятну света на поверхности, уже чувствуя сладкую боль, стискивающую грудь! Безумная потребность изгнала все мысли и толкнула в объятия парня — клянусь, даже ощутила толчок в спину!

Снаружи бушевал ливень, а я угодила прямиком в огонь. Пламя обняло меня — бережно, но страстно. Заставило пылать вместе с ним. Рубашка, которая еще хоть как-то пыталась спасти мою стыдливость, упала к нашим ногам, оставив меня совершенно беззащитной перед ним.

Но страху в душе места не нашлось, все заняло желание. Жгучая жажда, суть которой я даже не осознавала, пока Себастьян не прильнул к моим губам. Да, именно это! То самое! Едва распробованное совсем недавно, в первый поцелуй, а потом резко отнятое у меня.

Я застонала и прижалась к парню еще теснее. Теперь не отпущу, и не надейся! Но в этот раз Себастьян и не помышлял о побеге, упиваясь поцелуем с тем же наслаждением, что и я сама. Соприкосновения губ дарили такие ощущения, о каких и не помышляла никогда, даже тайком.

Переплетение нежности и страсти, как смесь сладкого с горчинкой, которая раскрывается на кончике языка и обжигает его перчинкой, заставляло желать еще и еще.

Я хотела взять все, что мой оборотень сможет предложить, а взамен готова была отдать всю себя, без остатка. Ибо мной уже завладело глубинное женское стремление принадлежать, раскрыться перед любимым, слиться с ним.

Слиться в вечной погоне за тем неуловимым, что погружает душу одного, переплетенную с душой другого, в бесконечный океан первозданного блаженства.

Окунает влюбленных в утерянный рай, столь прекрасный, что после возвращения в смертные тела, послужившие проводниками в совершенный мир, из глаз текут слезы — от разрывающей сердце чистоты того благословенного мига…

— Ведь обманул же, — прошептала я позже, когда мы лежали на моем платье, прильнув друг к другу, — все ты прекрасно понял.

— Обманул, — подтвердил мой Себастьян, бессовестно улыбаясь. — Не удержался, прости.

— Прощаю, — тоже улыбнулась и спрятала лицо у него на груди, потому что щеки запылали.

Хотя теперь-то уж поздно. Но ни о чем не жалею! То, что произошло, вовсе не было тягомотной мерзостью, как отзывалась об этом Лавия, кривясь всем лицом. Да у нее, наверное, даже задница морщилась в тот момент!

— Сильвия, — протянул любимый, погладив по спине и разогнав табун бешеных мурашек.

Прикрыла глаза и замурлыкала от удовольствия. Каждое его прикосновение — будто волшебство! И пусть ливень никогда не кончается, ведь это так приятно — колдовать вместе!