Глава 3. Поцелуй огня

ВИНСЕНТ

— Что значит — сбежали?! — в меня полетел кувшин с вином.

Увернулся. Следом мимо просвистел кубок.

— Ты ни на что не способен! — взвизгнула Лавия. — Идиот! — зарычала, смахнув со стола все, что на нем было.

Да, умничка, освободи стол, он как раз скоро пригодится. Ухмыльнулся. Это не осталось незамеченным.

— Ты еще морды корчить смеешь?! — прищурившись, подошла ко мне.

— Я много чего смею, — выдохнул, резко притянул дрянь к себе, впился поцелуем ей в рот.

Попыталась выбраться из моих рук, прокусила губу. Вот ведь ведьма!

Схватил за волосы, заглянул в лицо. Рука задрала платье. Еще чуть-чуть и… С ее губ слетел стон. Развернул мерзавку спиной. А потом и стол пригодился.

— Ты… негодяй, — выдохнула Лавия, когда оставил ее в покое.

— Потому и нравлюсь тебе, — подхватил с пола кувшин с вином, который чудом не разбился после того, как эта мегера все вокруг разнесла в щепки.

Разлил в кубки, один протянул ей. Осушила до дна, улыбнулась. Похотливая сучка. С ней просто, надо трахать до умопомрачения, играть в неземную любовь и держать ухо востро. И дура ничего не заподозрит.

— Тебе повезло, что в припадке гнева не прибила, — ведьма обняла сзади.

Ладонь легла как раз на ожог на плече. Зашипел от боли и выругался.

— Что?

— Да сестренка твоя постаралась, — рванул рубаху, обнажая багровую рану. — Оставила на память.

— Как? — потрясенно прошептала Лавия.

— Волну огня на нас пустила, когда догнали.

— Не может быть, — прошептала, побледнев. — Магия огня — самая сильная! Как она ею овладела?

— Весьма успешно овладела! — отвел ее руку в сторону.

— Покажи.

— Что показать?

— Как это было, покажи. — Ведьма встала напротив и положила ладони на мои плечи. — Смотри мне в глаза и вспомни то событие.

— Может… — попытался увильнуть, но уж если эта баба что себе в башку втемяшила, от нее не сбежишь.

— Не может! — жестко отрезала и приказала, — вспоминай, Винсент!

— Хорошо. — Неохотно подчинился.

Вспомнил, как гнались по лесу, как азарт и жажда настигнуть добычу заставляла кровь бурлить. А потом — поляна, «разговор», пламя, боль, унижение. Обратный путь.

— Поняла. — Лавия отошла, задумчиво качая головой.

— Что именно?

— Это был Поцелуй огня.

— Что за штука? — подошел ближе.

— Когда ведьма не управляет огнем, а порождает его.

— Как это?

— Тебе не понять, — она поморщилась, отмахнувшись.

Конечно, я ведь тупой оборотень, куда мне до Верховной ведьмы! Сжал зубы, чтобы не сказать этой гадине все, что о ней думаю. Время придет, тварь пожалеет о каждом унижении, которое заставила меня пережить, но не сейчас.

— Поцелуй огня доступен лишь Высшей ведьме, — пробормотала Лавия, продолжая разговаривать с единственным достойным собеседником — с самой собой.

— Как ты?

— Нет, — стрельнула в меня глазками, досадливо повела плечом, будто руку с него сбрасывая. — Высшие рождаются крайне редко, обычно для… — она словно заставила себя договорить, — для великих дел. Чтобы изменить мир.

— Ты же говорила, что сестренка — пустышка по магии? — поддел с невинным видом, зная, что это ее больная тема.

— Так и было! — грохнула ведьма, ожидаемо полыхнув, и заходила по комнате, даже не замечая, как под туфельками скрипят осколки посуды. — Сильвия была никакой по чарам! Это Себастьян виноват!

— Как это? — сложил руки на груди, наслаждаясь ее гневом и уязвимостью.

— Резкий взлет силы у Высших ведьм всегда под влиянием ярких событий. Она влюбилась в этого гада, вот Сила и пробудилась! И теперь растет! — ведьма зарычала, сжав кулаки. — А что с этим делать — понятия не имею!

— Выходит, ты рановато матушку на тот свет отправила?

— Молчи! — подбежала ко мне. — Стиснула горло. — Разговорчивый больно стал! Вот прикажу язык укоротить, будешь знать!

— Крапива моя, — прохрипел, осознав, что переборщил. — Как же я без языка смогу тебя кое-чем радовать? И говорить, что люблю безумно?

— Тогда думай, прежде чем рот открывать!

— Позволь кое-что предложить, моя великая госпожа, — обнял сзади, собираясь повторить маневр — стол-то еще пустой, чего добру пропадать.

— Говори.

— Если силу твоя сестренка черпает в этом поганце, Себастьяне, то давай его убьем!

— Я уже посылала тебя за ними, что в итоге? Они живы и ушли еще дальше.

— А мы будем умнее. Придумаем такой план, когда они неминуемо сгинут. Ты же Верховная ведьма, тебе все доступно, крапива моя!

— Не зови крапивой, надоело, — капризно протянула Лавия, — из нее суп варят. А я не для супа!

— Это уж точно, — хохотнул, закатив глаза. Из твоих костей только студень сварганить можно, да и то, не особо вкусный. — Ты сама из кого угодно суп сваришь!

— Вот это верно, — довольно кивнула, но к столу себя увлечь не позволила.

Остывает бабенка, остывает. Раньше из одежи выпрыгивала, едва бровью поведу. А теперь, видишь ли, и крапива ей уже не по нраву. Плохо, очень плохо. Надо ковать, пока горячо, или все планы полетят к чертям. Этого допустить нельзя, слишком важное стоит на кону.

Что ж, в первую очередь надо избавиться от Аланы. Мелкая ведьма чует — я что-то задумал. Понять и доказать не может, но смотрит на меня с подозрением. Неровен час, прознает о чем-то, доложит хозяйке и все, кирдык Винсенту придет. А потом и моим всем. Нет уж, не дам ей такого шанса!

— Могу ли попросить тебя, красавица, кое о чем?

— Опять кошель пуст, все в городе проиграл?

— И это тоже, но сейчас о другом хочу речь вести.

— О чем же? — повернулась лицом.

— Одна из молодых ведьмочек проходу не дает — глазки строит, комплименты отвешивает, откровенно намекает на то, чего ей от волка надобно.

— И что?

— Да ведь не железный же я, любимая! Мужик все же! Верность тебе храню, но тяжело, когда молодка рядом шныряет, готовая отдаться, только позови!

— Какая из них посмела, говори! — Лавия прищурилась.

Злится. Это хорошо. Хоть и самой уже мужик начинает надоедать, другой бабе его отдать — да никогда! Они, самки, все так устроены!

— Эта, как ее, Алана. — Ответил, внимательно наблюдая за реакцией.

— Алана? — ведьма изогнула бровь. — Уверен? Может, не так девичий интерес ты понял, волк?

— Вот, значит, как? — отстранил ее, отошел. — Не веришь мне? Малявка прохода твоему мужчине не дает, а ты сомневаешься не в ней, а во мне!

— Не злись, верю тебе.

— Да вижу, как ты веришь! — бросил и направился к выходу. — Что ж, не обессудь тогда, если пересплю с ней разок! — резко распахнул дверь. — А коли ничего окажется, так и в постоянные полюбовницы возьму!

— Стоять! — рявкнула Лавия.

Дверь с грохотом закрылась, едва не прищемив мне пальцы. Усмехнулся. Все бабы одинаковые. До единой. Только Джулия другая.

— Не обижайся, — подошла сзади, обняла, прижалась. — Накажу нахалку, не переживай. — Рука поползла по рубашке вниз.

— Может, отправить ее с другими девками за мужьями? — предложил, подталкивая ее мысли в нужном направлении.

— Отличная мысль! — промурлыкала ведьма, достигнув цели.

Да и я почти добился своего. Посмотрим, останется ли у Аланы время, чтобы выведывать, что мной задумано.

— Только ведь откажется она. — Вздохнул тяжко. — Своенравная, нахалка.

— Посмеет не подчиниться, казню. Ежели Верховная ведьма приказывает найти мужика и забеременеть, остается только спросить, к какому числу родить надобно!

— Властная моя! — развернулся и подтолкнул Лавию к столу.

На этот раз дважды предлагать не пришлось. Ревность всегда отлично пробуждает желание!

Лишь глубокой ночью смог выскользнуть из спальни Лавии. Ведьма, уничтожившая половину винного погреба, храпела, как пьяный сапожник. До утра точно не проснется. Да и когда глаза продерет, лучше рядом не находиться, она с похмела буйная, всем отвешивает по-полной. Вот и отлично, до рассвета могу делать то, чего действительно хочу.

Ступеньки у крыльца скрипнули под ногами, и, конечно же, моя зазноба проснулась. Поднял глаза — так и есть, волчица стоит в дверях, кутаясь в шаль. Смотрит молча, но и так понятно все, что сказать хочет. Сам знаю, и со всем согласен. Но оба знаем, что по-другому никак пока что.

— Джулия! — выдохнул рвано, прижал ее к себе, вдохнул аромат волос, тела, одурел от счастья. — Волчица моя!

Вот оно — то, ради чего живу, сворованные у судьбы минуты блаженства, когда любимая рядом.

— Ты насквозь пропах этой гадиной, — отстранилась, не глядя на меня.

— Прости, — как ножом по сердцу полоснула. — Сейчас.

Стянул с себя одежду, бросил на землю. Подошел к лохани с водой, залез в нее, охнув, ледяная ведь! Яростно растер тело, погрузился с головой. Вылез и подошел к любимой.

— А теперь?

— Дурак, — покачала головой, но улыбнулась — будто солнышко вышло. — Откуда ожог?

— Младшая сестренка сучки Лавии наградила, — поморщился, вспоминая.

— Болит?

— Болело, пока тебя не увидел! Теперь прошло!

— Болтун!

— Соскучился — до смерти! — признался и прижал ее к себе.

— Идем в дом, как бы не увидал кто, — Джулия глянула по сторонам и, набросив на меня шаль, увлекла в дом.

Четыре колыбельки — две дочки, два сынка мои. Замер около них, не в силах сглотнуть ком, вставший в горле. Совсем недавно были волчатами, а теперь… Сейчас я уже учил бы их, длиннолапых, неуклюжих пока еще, охотиться. Сначала полевки, приятно хрустящие на зубах, потом кролики — с вкусными потрохами. А потом и дичь посерьезнее. Все знания передал бы детям.

Но Себастьяна проклятая судьба привела именно к нашему с Джулией логову! И все, поломалась прошлая жизнь, нет возврата к вольной воле, когда сам себе хозяин, когда рядом пара твоя, а у логова волчата кости догрызают.

Теперь все мы лишь рабы, с безрадостным уделом — рвать жилы на работе, которая никогда не кончится, уж скорее, ты сам кончишься. В землю закопают, новых наловят, и добрым словом не вспомянут, проклятые ведьмы!

— Не болеют? — спросил тихо, чтобы не разбудить.

— Нет, — Джулия погладила маленьких, улыбнулась. — Только кушают да спят. И растут так медленно теперь!

Сердце защемило. Притянул любимую к себе.

— Иди ко мне! — завладел губами, почувствовал ответную вспышку и увлек свою волчицу к лежанке.

Усадил ее сверху, отдался нежным ласкам, стараясь не шуметь. Но как хорошо-то! Только с ней так! Настоящее блаженство!

Потом долго не мог отпустить, целовал, гладил, что-то шептал. Прижимал к себе, не желая отстраняться. Ненавижу Лавию! Всех ведьм люто ненавижу! Скоро придет их час, за все ответят, проклятые! Каждая слезинка Джулии им отольется стократ! Ни одну не пощажу!