Истинный

— Давно на машине не ездила? — разорвал он напряжённую тишину.

Я не ответила.

Месяца два на машине не ездила. Но в мире людей новые машины, у Догоды старая. Он её не бросит, она адаптирована под биотопливо, которое делают в Лесу. Салон красивый, сиденья потёртые, но мягкие. Ничего не гремело, не шумело, машина работала, как часики. Неслась по идеально ровной дороге. Её не было, когда я последний раз в этой густой тайге, где сосны-великаны подпирают небо.

— Ты дорогу строил? — Я отвернулась, смотрела в окно, где пролетал однообразный коричнево-зелёный пейзаж.

— Да, потратил пару месяцев.

— С помощью флейты?

— Да.

— Она моя.

— Пока не исполнится двадцать лет, в руки её не получишь.

— Что ещё связано с датой в двадцать лет? — уныло поинтересовалась я.

— Многое, — ласково ответил Догода.

Машина наполнялась его приятным родным запахом. Так пахнет лето в лесу, точнее, летний лес и немного скошенной травы. Мне нравилось, но запаха моря дико не хватало.

— Я люблю другого, — прошептала я.

Ждала чего-то физического, но душу кольнуло, сердце заныло. Я сделала ему больно. Очень. Он не отреагировал на моё заявление, но ощущение, что я его уколола, сильно укусила, заставило шевельнуться внутри меня совесть.

Мы опять замолчали.

От мелькающих деревьев мне становилось ещё тоскливее, и я боялась впасть в унынье. Поэтому несмело посмотрела на волка. Он сидел за рулём. Закинув чёрную юбку выше своих волосатых колен. Побрился где-то, лохмы неровно обкромсал. Жених, блин. Мог бы не стараться, после совета Бесконечных, не знаю, что заставит меня лечь с таким.

Я помню его. Форму его ногтей, знаю, что на длинных пальцах есть волоски. Догода связан с тяжёлым, утомительным чувством ожидания. Я ждала его всегда. Маленькая у окна, подростком на улице смотрела на стену леса, юной девушкой, жаждущей попробовать секс, вспоминаю, что именно он сейчас придёт и сделает меня женщиной. Его никогда нет рядом, он сидит глубоко в моей несчастной душе. И так я измотана ожиданием и его отсутствием, что, когда он появляется, начинаю злиться, что это ненадолго.

Только в этот раз всё пошло не так, я не хочу его, не жду, он мне не нужен. И если что случится, не его имя я буду выкрикивать.

И Догода знает.

От этого ему больно и немного страшно.

Его чувства касаются меня, потому что он родной мне. Этот оборотень никогда не делал мне больно физически и почти всегда морально. Исчезал, редко появлялся, хотя я ждала и сильно любила. Я в детстве хотела перевести наши отношения в семейные, ведь папа, который всегда занят, — это всего лишь папа, его однажды сменит другой, муж. Но и здесь он уничтожил меня тем, что вовсе не папа мне и что я обречена на такие отношения всю оставшуюся жизнь. Я не хочу такого мужа, который спокойно может исчезнуть на пару месяцев, изводя меня ожиданиями.

Не нужен! Он мне не нужен!

Так почему ему плохо и это чувство перекочевало ко мне?

Я смотрела на его профиль, на длинные ресницы. На весёлые, словно мальчишеские, растрепанные волосы. Вытянутое ухо.

За время, проведённое с Ардисом, напрочь отвыкла от волосатых мужиков.

И деться некуда!

Мне нужна флейта, я распущу крылья и улечу на Изничку.

— Тебе понравилось с ним? — шёпотом спросил Догода.

— Да, — спокойно ответила я.

Я опасалась, что он начнёт распускать лапы и выпускать когти, но если он так поступит, то только уверит в правильности моего поступка отдаться дракону. Он, наверное, знал это, потому голос его был спокойным.

— Может, и к лучшему, — он горько усмехнулся. — Будет с чем сравнить.

— Я не буду с тобой по своей воле.

У меня полились слёзы.

Его взгляд встретился с моим. Всего мгновение, но мне так стыдно, так горько!

— Ты сильно обижаешься, — констатировал он. — Я бы поверил, что ты с Ардисом по большое искренней любви. Только вот проблема, ты с ним переспала мне назло.

— Спала. Это был не один раз.

Зачем я это сказала?

Обиделась?

Да! Мне есть на что обижаться!

Я залилась слезами.

— Самое важное время, самое нужное время — это время от рождения до совершеннолетия! — возмущалась я, потому что хотела сказать ему это. — Как ты мог так поступить со мной? Ну, отдал бы в чужую семью, чтобы я жила в тепле, пока не вырасту. На что обрёк меня? Кроме тебя никого не было любимей! — Я стала захлёбываться рыданиями. Я сдерживала отчаянную истерику, потому что нужно было сказать всё, что копилось в душе так долго. — Выкинул из своей жизни, отдал племенам. Я кочевая и беспризорная столько лет. Все эти оборотни ничего для меня не значили, каждый раз к кому-нибудь прикипишь, потом приходит пора прощаться. И я теперь так и буду думать, что я не навсегда ни там, ни здесь. Мне хочется куда-то бежать…

А куда бежать? Я, кажется, уже всё оббежала, теперь можно остановиться и обосноваться.

Я перестала страдать и только после этого поняла, что Гена держит меня за руку.

Горячая большая рука.

— Я бы сделал, как ты рассказываешь, но твоя мама просила поступить именно так, — его басовитый голос с хрипотцой был невероятно тихим и нежным. — Ей было лучше знать, как тебе растить.

— Мама мне флейту не завещала отдать?

Я одёрнула руку и опять отвернулась к окну. Лес за ним расступился и стали появляться редкие домишки. У дороги машины, ходили люди. Точнее, это оборотни в человеческом обличии. Здесь только волки жили.

— Исполнится двадцать лет, всё получишь, — пообещал Догода.

— Помнится, и меня ты должен получить только в двадцать. Что нарушаешь обещание?

Он нахмурился.

— Яся.

— Да?

— Осталось четыре месяца. Нет смысла сейчас тебя на произвол судьбы оставлять, тем более ты вляпалась. Яся.

— Да?

— Скажи мне что-нибудь?

— Musculus sternocleidomastoideus.

— Серьёзно, — он усмехнулся и покосился на меня. — Я отпущу тебя на все четыре стороны, если скажешь мне пароль.

— На горшке сидит король, — хмыкнула я, высматривая поселение волков, мимо которого мы проезжали.

— Значит, не время, — он улыбнулся. — Но мы будем сравнивать Ардиса со мной. Да, Ясь?

— Я тебе не отдамся по своей воле, — мне стало обидно, и я поджала губы.

Насиловать будет. От этого страшно.

— Никогда не бойся меня.

Колдун снизил скорость и показал поворот. Мы выехали на дорогу, где было обозначение главной и второстепенной дороги. Свернул направо, а прямо впереди между деревьев виднелся город. Немного отличался от человеческого, но ближе к вечеру уже загорались огни и вывески.

— Я в город хочу.

Оглядывалась назад, стараясь ухватить красивый пейзаж.

— Завтра можно съездить.

— Зачем ездить? Вот Ардис умеет прыгать в пространстве, ему и машина не нужна.

— Какой у нас замечательный любовник. — Он хищно улыбнулся, и мелькнули в улыбке острые клыки.

— Ну, ты же сам хотел, чтобы я сравнивала.

— Вредничаешь? Разрешаю, только меру знай.

— Геннадий Гурьянович, я скорее удавлюсь, чем тебе отдамся.

— Не надо, Ясенька, удавливаться. Никакого насилия. Ты любишь нежно.

— Откуда ты знаешь, как я люблю? И вообще, я с тобой эти темы не буду обсуждать. Как считала тебя отцом, так и считаю. Мне стыдно!

— Что-то не видно.

За окном темнело, небо становилось фиолетово-серым. Впереди замелькал огонёк.

Здесь всё изменилось. Не было никакой дороги к имению Догоды. Теперь мы проезжали в тоннеле плодовых деревьев к его дому.

Трёхэтажный сруб стоял на зелёном холме, окружённый лесом. Дорога вывела нас к подножью холма, на котором стоял трёхэтажный сруб.

Я отстегнула ремень безопасности и выбежала из машины.

Встала, взглянула наверх. К дому вела лестница из камня. На зелёных лужайках много разных построек, одна из которых была гаражом. Догода проехал к нему.

Мне всё равно не сбежать, так что я и не пыталась. Пошла вверх, вначале по ступенькам, потом сошла с них и по траве голыми ногами поднималась. Холм был пологим, поэтому никаких затруднений, чтобы подняться к крыльцу, не было. Но шла я медленно. Здесь трава другая. Тактильные ощущения дарили воспоминания. Твёрдая трава, как на болоте. Это место странное, на горе болото, не везде бывает такое.

Догода уже поставил машину и догнал меня. Он не спешил, ждал, пока я наслажусь прогулкой.

Запах в этом месте особенный. И дом тоже пах.

У меня обострялось обоняние. Совсем немного. Может, я скоро обернусь? Тогда гарпией, чтобы улететь.

Но вначале я хочу домой.

— Тебе никуда не надо? На месяцок-другой свалить? — спросила я, спеша к родному дому.

— Теперь мы не будем расставаться, буду брать тебя с собой.

— Очень надо.

Очень надо! Всю жизнь мечтала глянуть, чем занимается Бесконечный Альфа. Никто же не расскажет. И передач по телику таких нет. «Один день Бесконечного волка», всем бы Лесом прилипли к экранам.

Настроение само собой поднялось. Я вошла на знакомое крыльцо. Фонарик горел. В детстве казался огромным, теперь таким маленьким, что я протянула руку и попыталась его достать.

— Приподнять тебя?

— Руками меня не трогай, — огрызнулась.

— А лапами можно? — Спросил утробным басом волк Догода.

— Только крыльями, — снова кольнула я, но в этот раз его боли не почувствовала. Значит, надо сильнее огрызаться.

Допустим, чаще упоминать Ардиса, и Гена взбесится. Мне будет весело на душе, но, скорее всего, невесело физически.

Я открыла тяжёлую входную дверь и нащупала справа выключатель. Загорелся свет, и я вдохнула полной грудью. От воспоминаний наступила слабость, и я, покачнувшись, припала к стене в прихожей.

***

Конечно же запах родного дома первым привёл моё тело в лёгкую слабость. Разнообразие большое. Здесь жило когда-то много оборотней, и каждый оставил свой след. Также здесь всегда пекли пироги. Стены все из брёвен, за десятилетия не потеряли своего насыщенного янтарного цвета. Пол тёмный, из тяжёлых досок.

Прихожая большая, с гардеробом. Справа арка и вход в большую гостиную без диванов, только пара мягких кресел. Диванами обычно служили большие волки. Там камин темнел, обложенный натуральным камне. За ним без дверей и стен столовая с длинным столом, и кухня там же, но её не было видно.

Слева три двери. Одна, которая от гардероба, ведет в санузел. Скромный, по сравнению с размерами дома. Двери в спальни были открыты. Первая комната моя, вторая Догоды.

Я вдохнула полной грудью, глядя на мощную широкую лестницу, ведущую на второй этаж. Там жили мои няньки и их мужья. А вот на третьем было владение одинокого чёрного волка. Он не жил очень давно в этом доме. Я толком и не помнила Гошу Дрёму, но он тоже оставил лёгкий запах горькой хвои. А ещё он тайно покуривал, поэтому можно было различить запах сигаретного дыма. И хотя было пора бы дому сменить свои запахи, он их хранил, наводя на меня лёгкую тоску.

Я вошла в свою комнату.

Раньше казалась такой большой, теперь, когда я стояла на пороге, понимала, что это просто я была слишком маленькая.

На окне висела льняная занавеска зелёного цвета, с вышитыми по низу сосенками. Под окном затоптанный грязный розовый коврик. На нём спали два моих пони. У двери на сером коврике спала старая слепая волчица. Мой рыжий кот спал где хотел, но чаще со мной на чудной узкой кроватке, укрытой салатовым покрывалом. А ещё был кролик, он жил под письменным столом в своём укромном местечке.

Пони однажды исчезли. Никто мне не сказал. Но я думаю, их съели какие-нибудь молодые волки. Волчица съела кролика и поперхнулась ушами, сдохла. Кот протянул дольше всех, его могилка под сосной во дворе.

Вот такая печальная история с живыми игрушками. Лучше бы купили плюшевых, я бы сейчас порадовалась встрече.

Я прошла к большому шкафу. Раскрыла скрипучие створки. На полках было чисто, только один комплект постельного белья лежал, спрятанный в наволочку, так моя нянечка любила складывать. На длинной палке висели на детских вешалках мои старые вещи в одной стороне, а в другой новые.

— Прикупил тебе кое-что, — сказал Догода, заполнив своей мощной фигурой весь дверной проём. — Не хочешь в мою комнату заглянуть?

— Не горю желанием.

Я даже вещи, которые он купил, не хотела надевать, но ходить в белом халатике медсестры тоже не вариант.

— Спать буду у себя.

— Твоя кровать меня не выдержит, а ещё тесно.

— Геннадий, Гурьянович, — я спряталась за створкой от его глаз, — да не буду я с тобой спать. И почему джинсов нет?

— Потому что я не люблю женщин в брюках. Трахать неудобно, если приспичит, — прилетел ответ. — Чай пить будешь? Я тут нашёл сбор трав, твоей маме принадлежал. Пахнет восхитительно.

— Мама? Расскажи мне про маму. Ардис копался в моих воспоминаниях.

— Я же говорил, что она умерла во время родов. В настоящих истинных парах живут вместе и умирают вместе. Твоя бабушка так же жила. Ардис не рассказывал?

— Эта та, которая древняя-древняя? У неё было четыре дочери.

Я влезла в короткое чёрное платье. Нижнего белья Догода мне не купил, так что пришлось довольствоваться тем, что было. Зато остались мои детские резинки и заколки. К створке шкафа крепилось зеркало, у него в желобке лежали мои старые украшения и мягкая расчёска из кабаньей щетины. Я убрала волосы, закрепила всё заколками с розовыми цветами и фруктами.

— Да, времени ты не теряла, — вздохнул Альфа. — Мама без истинного не смогла.

— Но ты же убил моего отца, — злилась я.

— Он сам просил это сделать. Кто угодно тебе скажет, что Пассарион искал смерти.

— Как самец может искать смерти, когда у него жена и потомство? Объясни, я не въезжаю!

— Так как насчёт чая? В холодильнике твои любимые пирожные.

— Сливки с клубникой? — Я выглянула к нему.

— Они. — Геннадий Гурьянович улыбнулся и направился под арку в большой зал. — Не напоминай мне о Пассарионе, он был изрядно не в себе.

Это мне многие говорили. Чудаковатый дед с приветом…

Какая же я невезучая. Всё идёт от родителей, если мой папа был таким… странным, если мама скрывалась ото всех столетиями, то что могло путного у них получиться?

Мне было всё омерзительно. Поэтому я влюбилась в Ардиса, ему было пофиг на мою родню, только я нужна, и всё.

Я со стуком закрыла створки шкафа и пошла за Догодой на кухню.

Кухня изменилась. Появилась новая техника. И кроме большого обеденного стола была установлена барная стойка, и высокие стулья придвинуты к ней. Я забралась на один из них, и, как гостья, стала ждать, когда меня обслужат.

Он ходил по кухне в своей юбке, накинул тёмно-серую рубаху.

— Две чашки осталось из твоего любимого сервиза.

Он поставил на стол две милые фарфоровые чашки с рисунком девочек внутри и снаружи.

Набор состоял из двадцати четырёх чашек. Я всё побила за время проживания в этих стенах.

На столешнице появились взбитые сливки в корзиночках, усыпанные кусочками клубники. Прозрачный чайник на стойке, под которой горела маленькая свеча и подогревала заварку. Сахарница размером с детский горшок, потому что в этом доме все были сластёнами и пили сладкий чай, даже с конфетами и тортами.

Я подняла крышку заварного чайника и принюхалась.

— Разве травы столько лет могут храниться? — нахмурилась я, не понимая, чем пахнет. Лаванда точно была, и ваниль с корицей.

— В сумке твоей мамы лежали мешочки. От одного я чуть не сдох, а вот этот мне понравился, улучшает настроение. — Он разлил по чашкам чай. — Ясения Романовна, видимо, часто грустила и пила вот такой чай.

Мы хлобыстнули с Догодой по три чайные ложки сахара в чашки и принялись чаёвничать.

— Ну, рассказывай, какие планы, — улыбался мужчина напротив, глядел на меня добрыми серо-голубыми глазами.

— Нет у меня никаких планов, — хмыкнула я и выпила чай из блюдца.

Теплом разнёсся он по всему телу. Затуманил, возбудил.

— Хотела в университет поступить?

— А что, можно? — удивилась я. — И как ты без меня?

— Ректором устроюсь, — подмигнул Догода. — Буду тебя трахать в пустых аудиториях.

От его слов в голове веселье какое-то… нездоровое, кровь подступила к лону.

— Какие у тебя нездоровые сексуальные мечты, — усмехнулась, чувствуя, как твердеют соски. — И чаёк у вас, Геннадий Гурьянович, зачётный.

— Понравился? — повёл похотливый Альфа светлой бровью. — Я вообще офигел, когда первый раз попробовал. Дрочил сутки.

— Мама, похоже, была ещё та затейница. — Я эротично откусила пирожное. — Странно, что у неё только один ребёнок с такими травками в сумочке.

Взгляд впивался в детали. У него мягкие губы, вены выделялись на сильной шее. Ключица. Размах плеч, как драконьих крыльев… Такие руки сильные. Пальцы длинные с острыми ногтями. Под расстёгнутой рубахой виднелись небольшие соски и волоски на груди. Они словно щекотали моё сознание.

Дыхание сбивалось, сердцебиение учащалось.

Я осоловела, допив залпом оставшийся чай в блюдечке, и налила себе ещё.

Догода накренился через стойку и языком слизал остатки сливок с моих губ.

Затрепетало всё внутри, влага потекла между ног, налипая на внутреннюю часть бёдер.

Ардис, ты не мог обернуться вот в такого? Крепкого, сильного?

Ардис… Ардис…

Я залпом выпила тёплый чай.

Спасибо, мама, ты знала толк в развлечениях.

У сексуально-озабоченного дракона такого не было. Дракон как-то сам собой увлёк, а волк, похоже, играл нечестно. А я и не собиралась сопротивляться, только ещё себе налила порно-чаёчку.

— Ясенька, ты… Это… Не налегай, мне ещё на работу завтра.

— Не кипишуй, Догода. — Я улыбнулась самой очаровательной, самой колдовской девичьей улыбкой, и мужчина напротив пропал. — И на работе, и в университете, и где только можно… Можно?

— Конечно.

Он быстро встал со стула и, обойдя стойку, приблизился ко мне с конкретным таким стояком. Скинул рубаху, скинул юбку и показал мне свой половой орган.

— Ого! — выдохнула я и передумала ноги раздвигать.

Нужно было сказать, что член был эстетичный, как руки великого Бесконечного Альфы волков, весь в венках. Светлый и крупный. В два раза больше, чем… Это значит, я буду терять девственность где-то глубоко внутри себя. И желала этого безумно. А ещё собиралась слюна, я хотела его в рот… А ещё нужно попробовать много поз.

— Не стесняйся, — прошептал волк.

Я аккуратно сползла со стула и встала перед Альфой на колени. Подняла на него глаза.

Догода задыхался, погладил меня по волосам.

— Ясь, — болезненно-сиротливо попросил он. — Только не кусай, любимая. Всё равно не сбежишь, а будет очень больно.

Я уставилась на член. Заглотить! Целиком!

***

Я закатывала глаза и кричала во всё горло. В меня так входили… Просто переполняли.

Член внутри бился, прожигал, разрушал. Дарил тупую боль и мозговыдирающее наслаждение.

Такая грубая, жёсткая страсть!

Горячая и жутко бесстыжая.

Из лона мне в рот.

Заглотить я так и не смогла. Головка с привкусом моих вязких соков, тёплый поток в моё горло. И этого казалось мало и мне, и Догоде.

Мы как-то с кухни по полу переместились в зал. Я уже кончила, но желание зашкаливало, и хотелось вновь и вновь. Поэтому передышка для члена была недолгой. Я поддерживал нетвёрдый орган ладонями, целовала, ласкала, щекой тёрлась, требовала ещё.

Самец тяжело дышал надо мной.

— Ненасытная, — прошептал со стоном Геннадий Гурьянович.

Оттолкнул меня в сторону. Я распласталась на полу у камина. Он лёг на живот и мои бёдра приподнял. Ртом вцепился в мою несчастную расщелину, которая нуждалась в продолжении.

Рот его был словно огненный, он засосал мой натёртый клитор, и это сопровождалось диким наэлектризованным возбуждением по всему телу. Я откинула мокрые от пота волосы и почувствовала, как в мой анус входит палец.

Не думала, что позволю такое. Но мамочкин чаёк так умотал меня, что я хотела всё, и как можно дольше.

Шершавый язык зализал меня до искромётного оргазма. Я беспощадно вцепилась в русые волосы любовника и зажала его бёдрами.

Из глаз слёзы, в голове хмельной туман, приправленный дичайшим возбуждением. И разрядки никакой. Минутное облегчение.

Меня поставили на четвереньки и вошли так глубоко, что я заорала со звериным рёвом. И хотя Догода меня целовал и гладил, в его случае можно было это упустить.

Он такой… дикий!

Что у меня ноги подкашивались, и стояла раком только потому, что он меня в такой позе держал. А потом сам рухнул на пол, усадив меня сверху.

Рявкнув от невыносимой усталости и неописуемого глубокого проникновения, принялась скакать на члене, скользя влажными ладонями по его волосатым ногам.

В тугое отверстие входило уже два пальца. Растягивали… не резко, аккуратно, входили внутрь, трахали… Потом три пальца. Догода подцепил нашу смазку и пытался проникнуть в меня ещё и в другом отверстии.

Он сел, обнял меня со спины. Грубые пальцы ухватили мои соски. Я глаза закрыла, вымученно стонала.

— Хочу тебя. — Он целовал мои плечи, зажал грудь предплечьем опустив пальцы к клитору. — Ты хочешь?

Я в голос простонала. Выкрикнула от желания. И хотя сидела на его члене, жаждала впустить туда, где он уже себе вход подготовил.

Догода аккуратно меня отпустил, снял с члена и вставил головку в попку.

Я ойкнула от резкой боли и соскочила. Тогда он продолжил ласки. Целовал, гладил, нежил, сменив член на пальцы. Потом опять вошёл.

— Пусти меня, — шипел он мне в висок. — Впускай.

Я подалась ему на встречу и ахнула от тяжести внутри.

Если он меня не порвёт, то это будет чудом.

Я глубоко дышала. Уже ничего не видела, меня уложили животом на пол.

Он просто насел на меня, вставив в мою крохотную по сравнению с ним попку. Зарычал раздирая меня. Руку к клитору сунул. Доводил меня до крайнего… беспощадного исступления. И кончили мы с ним одновременно, просто сумасшедшим животным оргазмом на двоих.

Он упал на спину, закрыв рукой глаза, я поползла в сторону душа.

За окном было раннее утро, я встала на ноги только у двери. Поднялась по косяку, пытаясь хоть когти, что ли, выпустить для поддержки. Но хрен. Не оборачивалась я.

Ввалилась в душевую. Нас стенах брёвна, душевой поддон похож на корыто, я отгородилась от всего помещения стеклянной створкой и включила воду. Вначале шла ледяная, но мне было пофиг на всё, лишь бы на ногах устоять.

Уже под потоком тёплой воды, я закрыла глаза и сосредоточилась на приятных ощущениях потягивания. Это семя оборотня меня лечило. Теплокровный оставил во мне часть своей регенерации, часть себя и своих чувств. Колдовская сперма чудотворящая. Никакой боли, никаких ран. Оставалось только оглушительное чувство желания и легкого удовлетворения. Ещё тяжесть внутри.

Я мыла своё тело, вытаскивала из волос заколки, и смывала сперму.

Он встал позади меня и укрыл от воды.

— Ясенька, больше нельзя. Надо идти, — устало сказал он.

— Да, — согласилась я, ощущала дикий голод. — Кушать хочу.

Вылезла из-под его сени и пошла в свою комнату. Надо переодеться, перекусить и никогда в этом доме не пить чай. Вода стекала с меня, я оставляла мокрые следы.

Подошла к шкафу и влезла в первое попавшееся платье. Оно оказалось приятного шоколадного цвета с рукавом и юбкой до колен. Волосы мокрые закрутила в комок на макушке. Глянула на кровать и упала на неё, отключившись сном.

***

— Странный сон, — сказала я в темноту, и мой голос улетел куда-то вглубь длинного коридора, или что это было за помещение.

— В чём же его странность? — Спросил знакомый молодой голос Ардиса.

— Вроде тёмная яма, а отдыха никакого, — ответила я.

— Это называется «колдовским сном», в нём можно пообщаться.

— Если есть на то разрешение, — опасный шёпот Догоды где-то за моей спиной.

— Мне страшно, отпустите… пожалуйста.

Я содрогнулась. Мало того, что я не видела ничего. Из-под ног уходила твердь, и я словно теряла своё тело. Падала в глубокую яму, смотрела вверх, где выдувал пламя гигантский дракон. От яркого света заболели глаза, и я видела, как волк-оборотень выставлял впереди себя ярко-голубой щит, что отбил пламя.

Столько силы! Столько лютости!

И только когда я закрыла глаза, погрузилась в настоящий сон. И боялась не проснуться.

***

Мне было очень тепло, точнее, жарко. Я лежала в гамаке… Это была сумка-переноска, и нёс меня огромный волк. Я спала, прижатая к его мохнатой груди, и слышала, как бьётся его сердце, как шипит надо мной его дыхание.

Догода куда-то бежал, потом выпрямился во весь рост. Огромный волк-оборотень. Я отодвинула жёсткую ткань своей сумки и увидела вытянутую морду зверя с русой бородкой. Клыки острые, что не вмещались в пасть. Светило яркое солнце и каждый волосок его густой шкуры был отчётливо виден. Я запустила пальцы в мех и погладила зверя. Почувствовала, как он лапой провёл сквозь сумку по моей спине.

Он меня любит. Очень сильно. Как только может любить волк свою истинную пару. Мне жаль, что я хочу крылья. Я летать хочу, вернуться к стройному юноше и слушать его.

Спряталась обратно в свою сумку и стало как-то надёжно и спокойно.

Догода шёл, а потом стало темно. Появились голоса. Мой волк сел, и я оказалась у него на коленях. Пришлось выглянуть.

Это был большой дом. Сидел волк Догода на широкой скамье у круглого стола, сделанного из гигантского спила секвойи. Имела столешница оранжево-розовый оттенок и напоминала просроченную колбасу.

Остальные волки были в облике людей.

У меня живот загудел, и Догода отстегнул ремень сумки. Я аккуратно выбралась, цепляясь за мохнатые мощные плечи оборотня, и встала на его колене, прячась в русой бороде.

В большом зале сидели волки всех мастей.

— Покорми, — утробно сказал Догода, и молодая женщина по имени Алия поклонилась перед нами и убежала из зала.

Сидел седой Лихо Нил Ильич с супругой, блондинкой по имени Любовь Ивановна. Она выглядела от силы на двадцать пять, он на все сто.

Царь Владимир, Догоды сводный брат, это его жена рыжая убежала за едой для меня. Он от Геннадия Гурьяновича отличался очень сильно, был чернявым. И таким же жгучим брюнетом был Иван внук Нила и Любы. У этого волка волосы вились, и был он очень симпатичным.

Ещё сидел Дый Никита Афанасьевич. Я его почти не знала. Альфа Скрытого клана и его товарищи сидели за его спиной. Они все очень сильные колдуны. Не колдуны сидели напротив них - Кирилл Алексеевич Квасура с женой Лаурой. Это механики, они изобретают вещи, способные противостоять настоящему колдовству. Магию изучили и превратили в науку.

В общем, если бы не обед, который быстро заполнял столешницу, ничего интересного. Я села на мохнатое, изогнутое дугой колено волка и втянула носом аромат жареного мяса, тушёных овощей, домашнего майонеза, мягкого, только что испечённого хлебушка.

Кроме меня трапезничали только кареглазый Дый и Любовь Ивановна. Я так поняла, чтобы составить компанию.

— Я чай не буду! — вскрикнула я, когда увидела, что рыжекудрая Алия принесла заварной чайник и пирожные.

Я очистила яичко, окунула в майонез и откусила, балдея от удовольствия, даже пританцовывала.

— Скучно у вас, можно музыку включить? — жевала я. — Ну, или флейту мне дайте, я сыграю.

И опять тишина. Колдуны колдовали. Нил Ильич закрыл глаза, потом распахнул.

— Бесполезно, — сказал он и погладил жену по спинке. — Ничего «не видно», будущее в тумане. Нас словно окружают со всех сторон. Ты говорил, что я должен привести тебе триста тысяч волков, и двухсот не соберу, даже если грудных младенцев считать. Бегут к людям.

— Пусть бегут, — пробасил Догода. — Они знаю приказ. Мы не люди, за свой дом биться заставлять не должны.

— Это только наше племя, у оленей сотнями тысяч уходят. Медведи поредели, зайцы разбегаются. Только Демоны и Табун стойко стоят. Котолаков не считаем — они семьи в людской мир отправляют, сами пытаются храбриться, но там десяток нормальных бойцов. — Нил Ильич вздохнул, и лицо его покрылось морщинами.

— Не кручинься, старче, — усмехнулся Догода. — Сейчас зёрна от плевел отделяются. Если выстоим, будем знать, чей род гнилой и кто право жить не имеет.

— Всех убьёшь? — ошарашенно спросила я. — А если дети?

— Вместе с детьми.

— Опять резать, — с досадой произнёс Лихо.

— Ты вначале войну выиграй, — жевала его супруга.

— Я оптимист, Любовь моя. Геннадий Гурьянович что-то придумал.

— Не я. Единорог, — отозвался Догода.

— Погодите, как всех? — не отставала я. — А Спящее племя?

— Спящие выживут, — обнадёжил меня Догода. — Если мы выживем.

— А если нет? — нахмурилась я, и аппетит пропал.

— Ардис выжжет Лес, соберётся с силами и ворвётся в мир людей. И те, кто там живет, в любом случае покойники. Донеси эту мысль до своего племени, Нил Ильич. Но сильно не настаивай, пусть бегут, мы хотя бы будем знать, что нам в спину нож не кинут.

Я отложила в сторону вилку.

— Многоликая, ты расстроилась? — с умильной рожей издевался надо мной Нил Ильич. — Ты так удачно застряла между Изничкой и Лесом, что в любом случае в шоколаде.

Он улыбнулся во всю пасть для Догоды. Гадский волк, я ему отомщу… Как-нибудь, тоже обижу.

— Вы с женой идёте за мной. — Волк Догода неожиданно поднялся на лапы и, как котёнка, сунул меня в переноску, не слушая мой недовольный писк.

«Один день Бесконечного Альфы волков»

Пообедали и на тысячу километров перепрыгнули в пространстве.