Глава одиннадцатая: Андрей

— Заносите сюда. Да, прямо к этой стене. — Я придерживаю тяжелую дверь, пропуская двух грузчиков в комбинезонах. — Только аккуратнее с плинтусом, мужики.

В пустой комнате, которую мы с Юлей отвели под детскую, эхо от их шагов кажется неестественно громким. Комод из беленого дуба, который она так упорно отказывалась покупать «раньше времени», теперь стоит посреди комнаты, все еще обмотанный защитной пленкой и пахнущий свежим деревом.

Юлька меня убьет. Или сначала прочитает лекцию о том, что я веду себя, как безответственный оптимист, а потом — убьет. Хотя я все-таки рассчитываю, что жена прижмется щекой к моему плечу и признает, что здесь он смотрится просто идеально.

Она сейчас в Париже. Добивает этого своего дизайнера, которого даже мне заочно хочется где-то закопать за то, что мотает ей нервы. Я знаю, что моя Юла любит такой движ — называет его «ступенями к славе», но она же, блин, беременная, и… насколько вообще адекватно устраивать такие пляски с бубнами вокруг одного единственного человека? Все эти вопросы я держу при себе, не рискуя задавать их Юльке, чтобы она вдруг не решила, что я обесцениваю ее старания. В последнее время, как бы сильно она не старалась удержать внутренне равновесие, ее все равно немного шатает. Это сложно описать, опираясь на какие-то визуальные изменения, но в ней стала чувствоваться хрупкость и нервозность.

Мы снова разминулись в воздухе: мой самолет коснулся взлетной полосы как раз в тот момент, когда ее рейс оторвался от земли, взяв курс на Шарль-де-Голль.

Я провожаю грузчиков, закрываю дверь и возвращаюсь в пустую детскую. Сажусь прямо на пол, прислонившись спиной к прохладной стене. Все-таки, сделать детскую здесь было самым правильным решением — свет из окна будет почти целый день, но не яркий, а рассеянный, без перегибов. Мебели здесь нет вообще — не считая нового комода — поэтому огромные планшеты и журналы с разными оттенками краски и образцами тканей, стопкой лежат на полу. Юла все еще не спешит что-то сильно обустраивать, но мы уже пару раз обсуждали цвет стен и разные мелочи, которые она, сама не замечая, начала генерировать на ходу — тут должна быть полочка для вот этого, там — для того, и еще красивую роспись на стене, которую, если я не против, мы сделаем сами. И внизу обязательно оставим место, чтобы однажды там оставил отпечатки ладоней наш ребенок.

Я не против ничего.

Я все с ней хочу и только сейчас осознаю, насколько остро хочу весь этот родительский кипиш, даже если «бонусом» к нему будут бессонные ночи, грязные подгузники и тридцатисекундный секс в закрытой ванной.

Откидываю голову на стену, прикрываю глаза и гоняю в голове мысль, как бы получше сказать Юльке про комод. Просто скинуть фотку? Или позвонить и сказать как есть, чтобы не накручивала себя и сразу вылила на мою бестолковую голову все, что она обо мне думает?

Но почему-то зафиксироваться на быте не получается — в голову настырно лезет та сцена на пляже. Две недели прошло, а картинка нифига не размазалась, а даже на наоборот — обрела новые контуры и детали. Может уже и нереальные, а просто докрученные моей фантазией, в которой внезапно образовалась… какая-то нездоровая хуйня.

Это не ревность в чистом виде — по крайней мере, не в том смысле, в каком это чувство описывают в плохих романах. Я знаю свою жену и доверяю Юльке на двести процентов. Однажды мы договорились говорить друг другу правду, даже если она будет горькой. Если бы у Юли и Дана что-то завертелось за моей спиной — она бы сначала сказала об этом мне, а уже потом…

Я сцепляю зубы так сильно, что ноет челюсть.

Потому что «однажды» до сих пор мне икается такой гадостью, что вспоминать тошно.

Встаю и отряхиваюсь, переключая голову в рабочий режим. Пытаюсь отогнать душные мысли незакрытыми вопросами — нужно разобраться с поставкой тяжелых экскаваторов для нового карьера, решить с документами на партию бульдозеров, и…

На экране вспыхивает входящий от неизвестного абонента — просто набор цифр номера, но я отлично знаю, кто это. Это мой личный номер, ему уже больше десяти лет, звонить сюда по работе могут только очень ВИП-клиенты, хотя я стараюсь такое не поощрять в основном тем, что всегда на связи на рабочем номере.

Звонить сюда просто так может либо спам, либо…

Илона.

Она делает это уже несколько дней.

С незнакомых номеров, потому что ее основной у меня давно в блоке. Первый раз на автомате ответил, думал, мало ли что и кто звонит. Когда услышал на том конце связи «Нам нужно поговорить, Андрей», сразу же закончил разговор и на всякий случай заблокировал неизвестный номер. С тех пор она с разной периодичностью пытается до меня добраться. В чем-чем, а в настойчивости и умении добиваться своего, Илоне никогда не было равных.

Три ебаных года прошло, с чего вдруг она придумала, что может снова влететь в мою жизнь? Я уже тысячу раз мысленно отлупил себя за то, что вообще заговорил с ней в тот день, дал подойти к себе настолько близко, что Илона могла сделать из этого свои идиотские выводы.

А еще из башки не выходит, что я соврал Юльке.

Когда жена спросила, о чем мы там разговаривали — тупо, блядь, нагло и плоско соврал. Это чувство противно жжет горло, мешает нормально жить и почему-то подстегивает те гадкие мысли насчет Дана. Типа, ну если я вот так… то и она может, да?

Я тут же гоню от себя эти мысли, потому что в мою картину мира они никак не укладываются.

Дана я знаю с десяти лет. Мы ходили в одну школу, в один класс. В десять лет я был уже довольно высоким и крепким, потому что нормально ел и спал, да еще и отец отправил меня вместе с Тимуром в боксерскую секцию. Дана к нам перевели из параллельного класса — сбросили, как балласт, потому что вся школа знала, что он — проблемный и бомжеватый. Родители алкаши, вечно лазит по мусоркам, чтобы поесть, худой и злой. Его все лупили, но в какой-то из дней я за него вступился, а потом притащил к нам и сказал матери, что он мой друг и что с людьми так нельзя. Наверное, примерно тогда же Дан и стал частью нашей семьи, любимчиком моей матери и сестер, особенно Аньки. Для меня он реально, как брат — мы с ним ни разу вообще на одну женщину не заглядывались, потому что табу. Когда года два назад Юля слегла с тяжелейшей пневмонией, а я застрял на переговорах в Берлине и не мог вылететь из-за закрытого неба, именно Дан дежурил у ее кровати в клинике, привозил фрукты, ругался с врачами и выбил отельный бокс. Юлька потом рассказывала, что он ее за ручку даже в туалет водил и чуть не мыл, потому что она была слишком слабой, а Дан к ней не подпускал никого даже на пушечный выстрел. У меня реально ничего нигде не зашевелилось, потому что это казалось естественным — братская помощь, семейный тыл.

Так какого хрена на его днюхе мне в какой-то момент захотелось свернуть ему шею?

Просто встать, вырвать из рук Малинина свою жену, а его самого закопать в песок?

Может, дело в ребенке? Юлина беременность кардинально перевернула мое восприятии мира. Я стал похож на волка, который метит территорию и рычит на любого, кто подходит слишком близко к норе. Даже если этот «любой» — мой лучший друг и почти брат.

До вечера еще пара часов — занимаю себя делами, кое-как разгребаюсь с бульдозерами и потом, закинув в машину спортивную сумку, еду в качалку. Спорт для меня всегда был отличным способом скинуть передоз внутреннего напряжения и зарядиться правильной энергией, но в последнее время только здесь я могу кое-как избавиться от поганых мыслей. Потому что в зале все просто: есть вес, который нужно поднять, есть очередная вершина, которую нужно покорить.

Ну и немного правильного мордобоя.

С Малининым.

С ним мы встречаемся в нашем обычном клубе в центре. Зона кроссфита сейчас почти пустая и Дан уже там — разминается на скакалке, как обычно притягивая добрую половину женских взглядов, потому что занимается в одних шортах и без майки. Ловлю себя на том, что пытаюсь отыскать в чертах его лица то же напряжение, что увидел на острове, но Малинин выглядит абсолютно спокойным.

— Здорово, папаша. — Дан останавливается, перекидывая скакалку через шею. — Видок у тебя, конечно… Переехало одним из твоих бульдозеров?

— Почти угадал, — бросаю на скамейку полотенце и бутылку с водой. — Неделя была — просто пиздец.

Мы надеваем перчатки. Ринга как такового здесь нет, мы просто работаем в зоне для спаррингов на мягких матах. Это наша старая привычка — раз в неделю выбивать друг из друга дурь. Обычно работаем в полсилы, технично и с умеренным допустимым контактом, но сегодня... что-то не так.

Я чувствую это, как только начинаем двигаться. Дан быстрее — танцует вокруг меня, выбрасывая джебы, которые я принимаю на блоки, не пытаясь отбиваться. Он чувствует, что я «не здесь».

— Эй, Татаринов, проснись! Ты сегодня ватный, как матрас. — И вдогонку к словам делает резкий выпад. Перчатка чувствительно прилетает мне в скулу, но Малинин контролирует силу — это я тоже чувствую.

— Все норм, — бурчу, пытаясь сократить дистанцию. Мои удары тяжелее, но не такие шустрые — мы оба знаем, что если я хотя бы в один вложусь основательно, то вполне могу свалить его с ног.

Но сейчас мой мозг занят не боем.

— Все в порядке? Как Ю? — Дан заходит сбоку, легко уворачиваясь от моего хука.

— Да. Добивает контракт. Мы с ней почти не видимся в последние пару недель.

Я внимательно слежу за его реакцией.

Ищу… да хуй его знает что.

Какой-то намек на то, что имя моей жены вызывает у него не сугубо семейный отклик?

Но Дан спокоен и сосредоточен только на моих перчатках.

— Да ладно тебе? Вы так всю жизнь живете, сейчас-то чего париться? Юля знает, чего хочет, добьет своего француза — и успокоится.

— Наверное. — Я провожу серию, Дан легко блокирует каждый удар. — Просто... сейчас все как-то по-другому. Постоянно дергаюсь. Хочу, чтобы она отдохнула, потому что если вдруг что… блядь…

Злюсь на себя за то, что просто допускаю такую мысль.

В голове все время торчит, что все хорошо, ее врач не делает никаких неблагоприятных прогнозов, Юла себя отлично чувствует, и что дергаюсь я в основном потому, что слегка заразился ее перестраховками и нежеланием спешить. Даже начинаю чувствовать вину хрен пойми за что.

Или все-таки понимаю, но стараюсь об этом не думать?

— Она не умеет по-другому, — Дан на секунду останавливается, чтобы вытереть пот со лба. — Ты не заставишь ее сидеть дома и вязать пинетки только потому, что в ней растет ребенок.

— Знаю, — делаю глубокий вдох, чувствуя, как напряжение в плечах немного отпускает.

Может, я действительно все придумал? Может, Мальдивы были просто игрой гормонов и алкоголя? Дан ведет себя как обычно, даже когда я, казалось бы, завожу разговор в ту плоскость, где у него появляется почти законное основание назвать меня тираном, поганым мужем и любым другим образом выплеснуть свою потребность занять мое место. Хотя, с хера ли бы он стал так себя вести — понятия не имею, потому что на месте влюбленного в чужую жену мужика я никогда не был.

«Был только любовником чужой жены», — «вовремя» подсказывает внутренний голос.

Блядь.

Я опускаю руки, собираясь предложить сворачивать лавочку. Реально не в форме, и с такими расхлябанными мыслями в следующий раз Малинин точно вынесет мне челюсть.

— Ладно, на сегодня хватит. Я что-то не в кондиции. В сауну?

— У тебя мысли хуй знает где, — подводит итог Дан, разворачивая липучки на перчатках. — Только я пас с парилкой — у меня свиданка.

— С училкой?

Он не отвечает напрямую, но делает такое лицо, как будто я спросил что-то сильно задевающее его мужское достоинство. Ладно, наверное думать, что на этот раз у него серьезно, было преждевременно.

И почему-то меня это тоже грызет. Типа, ну а чего бы тебе не остепениться в конце концов, брат? Девочка хорошая же, умная, не разбалованная.

Я разворачиваюсь, хватаю бутылку с водой и делаю несколько жадных глотков, разглядывая постепенно заполняющийся людьми зал.

И… сука.

Я даже нарочно крепко зажмуриваюсь, убеждая свой мозг вытолкать из башки эту ебучую галлюцинацию. Но когда снова смотрю в сторону зоны для растяжки, она все еще там, и не собирается испаряться.

Высокая, стройная женская фигура в открытом черном топе — фасон такой, что грудь из него, кажется, выскочит, стоит ей только поднять руки или, наоборот, опуститься кончиками пальцев до кроссовок. А еще на ней облегающие лосины, те самые, обтягивающие булки так плотно, что не остается места воображению. Темные волосы собраны в высокий хвост, а по лицу, когда наши взгляды схлестываются, скользит торжествующая улыбка.

Она не занимается, точнее — только создает видимость, что растягивается, делая ленивые неторопливые наклоны в стороны, пока взгляд намертво приклеен к нам с Даном.

Точнее — ко мне, это ощущается даже с расстояния в десяток метров.

Илона.

В голове моментально загорается красный сигнал тревоги.

Я, блядь, не верю в такие совпадения! Не когда она настырно вот уже две недели подряд правдами и неправдами лезет в мою жизнь.

Сука, реально, что ли, меня выслеживала?!

Я пытаюсь прикинуть, насколько это возможно, но ответ очевиден — она же, блядь, сестра любимой невестки моей матери. Можно сказать, у нее прямой канал связи с человеком, знающим о моей жизни вообще все.

Дан за моей спиной затихает. Почти чувствую, как его взгляд следует за моим.

— Опа... — роняет тихо и как будто… иронично? Или это снова блядская ревность в моей башке? — Вроде не Хэллоуин, а скелеты из шкафов уже поперли.

Я с силой сдергиваю с рук перчатки, не сильно беспокоясь о том, чтобы расстегнуть липучки, и царапаю кожу на тыльной стороне ладоней. Похуй. У меня тут весь мой мир начинает стремительно крениться в сторону бездны.

Илона делает шаг в нашу сторону. Медленно, но, сука, уверенно. Как по подиуму.

И до меня вдруг доходит, что «заблокированный телефон» был самой легкой из проблем.

Она идет прямо на меня, буквально с вызовом в каждом шаге. И влажный торжествующий взгляд ощущается намного сильнее, чем тот хук, который Малинин выписал мне несколько минут назад. По спине пробегает сначала ледяной пот, потом — волна обжигающей, багровой ярости.

— Блядь... — выдыхаю сквозь зубы, не оборачиваясь на Дана.

Решаю, что надо что-то делать, потому что расстояние между нами становится с каждой секундой все короче. Не даю Илоне подойти вот сюда — где нас могут услышать. Делаю резкий шаг навстречу, перехватываю её за предплечье — жестко, наверное, на грани боли — и буквально втискиваю в узкий коридор за стойками с инвентарем, ведущий к пожарному выходу.

— Ты совсем страх потеряла? — шиплю ей в лицо, вдавливая спиной в холодный бетон стены. — Какого хуя ты здесь делаешь, Илона?

Она даже не вздрагивает. Наоборот, облизывает губы, глядя на меня снизу вверх с гребаным обожанием, от которого меня теперь натурально тошнит.

— Соскучилась, Андрей. Разве это преступление? — Низкий и хриплый женский голос дергает и раздражает. Поверить не могу, что когда-то это казалось мне очень сексуальным. — Ты не хочешь со мной разговаривать, блокируешь, избегаешь. Не очень вежливо заставлять женщину так ради тебя стараться, Андрей.

— Я думал, у тебя достаточно мозгов, чтобы понимать: между нами все кончено. Давно. Наглухо.

В голове один сплошной белый шум, краем глаза замечаю, что мои пальцы на ее локте сжимаются до побелевших костяшек.

Я впервые в жизни не контролирую ситуацию. Весь мой выверенный идеальный мир — Юля, будущий ребенок, бизнес, репутация — сейчас висит на одном тонком волоске. И этот волосок — в руках женщины, у которой в голове вместо мозгов гремучая смесь из обиды и похоти.

— Кончено? — Илона резко перестает улыбаться и ее лицо превращается в какое-то подобие застывшей похоронной маски. — Это для тебя кончено, Татаринов. А я три года жила с ощущением, что меня грязно использовали, но все равно ждала, когда же ты, наконец, одумаешься и перестанешь корчить образцового мужа. И что в итоге? Я возвращаюсь и узнаю, что ты заделал этой своей ледяной кукле ребенка?! Ты вообще охуел, Татаринов?! После того, как я сделала аборт — ты вот так спокойно…

— Это был ребенок твоего мужа, Илона! — Впервые в жизни чувствую себя утопленником, захлебываясь сточными водами прошлого. — Не вешай на меня хуйню, ответственность за которую несет другой мужик!

Я никогда не был тем человеком, который говорит хуйню вроде «Вот если бы мне машину времени — я бы вернулся в прошлое и поправил все косяки». Просто до этого времени все косяки, которые я творил, так или иначе всегда были с положительным обратным откатом в виде опыта и житейской мудрости.

Но все когда-то бывает впервые.

И глядя на раскрасневшееся от ярости лицо своей самой большой «ошибки», из которой я вынес ровно только один опыт — что обожаю свою жену! — я понимаю, что впервые в жизни готов сгонять в прошлое за все деньги мира, лишь бы стереть Илону и все, что я натворил.

Но чудес не бывает.

И технологический прогресс пока что дошел до анимации котиков, а не до исправления косяков неверных мужей.

— Ты сказал, что разводишься! — выплевывает мне в лицо Илона.

— Аборт я тебя делать не просил! — Я вообще нихрена не знал о ее беременности до того, как она решила, что ребенок ей не нужен! Решила только потому, что придумала себе какую-то сопливую историю на мой счет. — Я ни во что тебя силой не втягивал, Илона, и ничего тебе не обещал!

— Ты просто сказал, что разводишься с женой, а я просто оказалась удобной жилеткой, в которую ты лил слезы, — продолжает шипеть она.

— Потому что сама этого хотела! — Я почти кричу, но вовремя перехожу на яростный шепот, чтобы не привлекать ненужное внимание. — Все, что тогда между нами было, Илона — одна грязная ошибка, которую я давным-давно перерос.

И которая, как я надеялся, так и останется в прошлом, потому что если только допустить мысль, что из-за всего случившегося я потеряю Юльку — меня выворачивает кишками наружу. Даже не от боли, а только от одного ее предчувствия.

— Ошибка, значит... — Илона усмехается, перестает мне сопротивляться и тянется навстречу, снова напоминая, что она всегда любила… пожестче. Блядь. — Эта «ошибка», Татаринов, обошлась мне слишком дорого. Например, отсутствием возможности когда-нибудь завести ребенка, потому что некоторые последствия аборта, знаешь ли, необратимы. А еще — бесконечными ночами воя в подушку после побоев бывшего мужа, который нашел некоторые… доказательства того, что меня трахал другой мужик. Знаешь, что сделал бы Рустам, если бы узнал, кто этот человек?

Я разжимаю пальцы на ее руках и шарахаюсь в сторону, как от нефтяного пятна, в которое, впрочем, уже все равно вляпался. И как теперь отмыться — задачка со слишком большим количеством неизвестных.

— Я не собираюсь снова просто так уходить в тень и смотреть, как ты наслаждаешься своей красивенькой сахарной жизнью! Ты — мой, Татаринов! Но… в память о твоем волшебном члене… и из моего доброго отношения к твоей семье, я дам тебе еще неделю.

— Неделю на что? — Внутренности нажинают гореть огнем. Сука, да за что?!

— Чтобы ты сам закрыл вопрос с женой. Так, как сам посчитаешь нужным. Я даже не хочу знать, что ты будешь ей говорить.

— Или…?

— … или это сделаю я. И поверь, у меня есть чем подкрепить свои слова. Ты же помнишь, как я люблю... фиксировать счастливые моменты?

Ее намек на доказательства бьет наотмашь.

Сука.

Я на секунду закрываю глаза, пытаясь не сорваться. Перед глазами всплывает отец, его тяжелая рука и слова о том, что жена — это святое, как и слово, которое дал самому себе, что выбираешь одну — и любишь одну, раз уж пообещал.

Ирония в том, что я всегда плохо помнил тот период, когда мы с Юлькой настолько разлетелись в разные стороны, что даже отнесли заявление на развод. По ее инициативе, и я никак не мог заставить ее передумать. И был, блядь, уверен, что все — это точно конец, потому что Юла дохрена принципиальная и ни разу до того дня не меняла своих решений. Я столько раз натыкался на ее безапелляционное: «Нет, Андрей, я все решила», что просто сдался. Опустил руки.

А потом, за день до назначенной ЗАГСом даты, когда нам нужно было просто прийти и поставить подписи под согласием о разводе, она вдруг позвонила и предложила еще раз встретиться и поговорить. Из кафе, где мы три часа изливали друг другу душу, мы поехали домой и не выбирались из постели всю ночь. А утром поехали в ЗАГС — не чтобы разводиться, а чтобы забрать заявление. В тот день я понял, что чувствует человек, выигравший второй шанс на жизнь.

— Ты все сказала? — Смотрю на Илону и то, как она щурит глаза, словно уже примеряет на себя лавровый венок.

— Я тебя очень люблю, Татаринов, хоть ты и дерьмо, — улыбается она, пытаясь забросить руки мне на плечи, как будто верит, что я отвечу взаимностью.

А мне ее, блядь, придушить хочется.

— Ну значит теперь говорить буду я. — Собственный голос звучит до противного хриплым, как будто говорю с полным ртом камней. — Если ты хотя бы приблизишься к моей жене... Если хоть словом, хоть взглядом посмеешь ее потревожить — я тебя сгною. И мне насрать на все наши семейные связи. Я сделаю так, что от твоей красивой жизни не останется даже пепла. Ты меня поняла?

Илона храбрится, дергает подбородком, но я все равно вижу панику в ее глазах.

Правда, она почти сразу берет себя в руки и снова пытается на мне повиснуть. На этот раз я жестко скидываю ее руки, так, что она взвизгивает, когда локти по инерции врезаются в каменную стену сзади. Я не делаю больно женщинам, мне от этого тошно на уровне глубинных инстинктов, но сейчас передо мной не женщина, а огромная проблема, которую необходимо устранить, пока все не пошло наперекосяк.

Только как?

— Думаешь, меня можно напугать? — Илона перестает улыбаться, потирает ушибленный локоть и взглядом бросает мне вызов. — Мне не первый раз все терять — я научилась вставать с колен. Это ты у нас… девственник. Неделя, Андрей, или у нас с твоей воблой будет один интересный разговор и просмотр кино «для взрослых». Угадаешь, кто там в главной роли?

Она не ждет, что я отвечу — просто разворачивается, на прощание хлестнув меня хвостом по лицу, и идет к выходу из зала. А я остаюсь стоять в темном углу, хватаю воздух ртом, и все равно чувствую, что каждый глоток безвозвратно меня отравляет. Сердце колотит в ребра с такой силой, что болит грудина.

Весь этот мачизм, все эти угрозы — это ебучий фасад.

Внутри я в адской, черной панике.

Я знаю Юлу.

Я знаю, что она не простила бы и гораздо меньший косяк, а измена станет для нее точкой невозврата. Измена, отягощенная тремя годами лжи после.

Ощущается все это, как будто меня реально переехало бульдозером. Сто раз подряд — туда-обратно, раскатало до тонкости папиросной бумаги, но я все равно почему-то до сих пор дышу, хотя не должен бы.

С таким откатом в зал уже не возвращаюсь — сразу иду в раздевалку. Нужно смыть с себя эту встречу и Илону, въевшуюся под кожу удушливым, держащим, как удавка за горло, запахом.

Внутри никого, только Дан. Он уже переоделся, сидит на скамье и зашнуровывает кеды. На мое появление реагирует чуть склонив на бок голову, без намека на вопросы или сочувствие во взгляде. Только как-то трезво оценивает, видимо, степень отражающегося на моей роже пиздеца.

— Дай угадаю, — слегка тянет, — говорили вы не о недвижимости?

Я молча срываю с себя футболку, швыряю ее в сумку.

— Не лезь не в свое дело, Дан. — Чтобы скрыть дрожь в пальцах, сжимаю их в кулаки.

— Твое дело — это и мое дело, пока оно касается моей семьи. — Малинин встает, преграждая путь к душу. — Чего хочет эта сука?

Я смотрю на своего лучшего друга и в чем-то даже больше брата, чем родной и единоутробный. Тимуру я бы никогда в жизни не покаялся, потому что он точно не понял бы. Потому что мужики Татариновы — это всегда про честь и совесть, и железобетонное слово. Нас так отец учил. У нас, блядь, в семье про слово «развод» даже заикаться не принято, тем более по вине мужика. Пытаюсь представить, что бы сделал отец, если бы я рассказал, как накуролесил — и на ум приходит только, что он бы меня нахуй вывез в лес и пристрелил. «Хочешь гулять — гуляй сколько влезет, а если женился — все, с блядками заканчивай».

Дан продолжает молча и терпеливо ждать, когда изолью душу.

О том, в какую хуйню я вляпался три года назад он, конечно же, знает. Вводить его в курс дела не нужно, поэтому я просто выхаркиваю из себя угрозы Илоны, надеясь, что станет легче. Но одного взгляда на лицо друга достаточно, чтобы вся эта блевань моментально вернулась обратно.

— Забудь, — отмахиваюсь от него. Тоже мне, моралист выискался. — Я разрулю.

— Каким образом? — не отстает Дан. Я не отвечаю, потому что никаких идей на этот счет у меня нет. Тупо ни одной. — Андрей, не будь идиотом. Она не отстанет. У нее взгляд бабы на грани срыва — я в этом разбираюсь, уж поверь.

— Поможешь закапывать труп? — откровенно стебусь. — По-братски?

— Расскажи все Юле. Или Илона сделает это сама — в какой-нибудь извращенной форме, еще и напиздит сверху.

Я резко оборачиваюсь, секунду или около того, пикируясь с ним взглядом. Напряжение, которое возникло на его днюхе, и от которого я отмахивался все эти дни, появляется снова — в полный рост. Только теперь я уверен, что мне не кажется.

— Рассказать? Ты серьезно? Почему бы сразу не предложить мне ее убить — эффект будет тот же.

— Ты должен был рассказать еще тогда, Татаринов, — голос Дана становится жестким. Он делает еще шаг навстречу, кладет ладонь мне на плечо. — Я тебя предупреждал, что это говно рано или поздно всплывет. Иногда нужно признавать свои косяки.

— Бля, ты мне мораль вычитываешь? Ты? Серьезно?

— Юля тебя не простит, но лучше чтобы обо всем этом она узнала не от левой бабы, Андрей. — Пальцы на моем плече сжимаются сильнее, как будто Дан собирается заодно сломать мне ключицу. — И да, я серьезно. Абсолютно, нахуй, серьезно.

Его слова и уверенность, с которой он уже развел нас с Юлькой, превращают назойливый гул в моей голове в громкий рев. На мгновение появляется инстинктивное желание размазать Дана по стенке, просто, нахуй, отмолотить так, чтобы не корчил из себя святого. Но мои мозги всегда были быстрее мыслей, поэтому… сдерживаюсь.

В действиях, но не на словах.

— И давно ты стал так переживать о душевном покое чужой жены, Малинин?

Дан замирает. Его глаза превращаются в две ледяные щели.

Я задел его за живое. Это подбрасывает дрова в костер моей ревности, боли и злости, превращая его в пламя, в котором первым делом сгорает голос разума и угрызения совести.

— Или ты просто ждешь момента, когда Юля укажет мне на дверь, а?

— Ты что несешь, Татаринов? — Он хмурится сильнее, отпускает мое плечо и становится вполоборота — как будто чувствует, что ему может прилететь в любую минуту. И сейчас на нас нет ни перчаток, ни необходимости контролировать силу удара.

— Думаешь, я совсем слепой, Дан? — Делаю шаг вперед, почти упираясь в него грудью, давая еще раз ощутить разницу в наших габаритах. Никогда этим не кичился, но сейчас то, что я все равно немного выше и тяжелее, ощущается, как аргумент. — Типа, ждешь, когда я облажаюсь, чтобы потом подставить моей жене дружеское плечо?

Тишина в раздевалке становится абсолютной, нарушается только моим тяжелым дыханием через нос и гулом кондиционеров.

Дан молчит — не оправдывается и не лезет в драку. Просто смотрит на меня с таким презрением, что реально хочется ему втащить.

И в эту же секунду становится невыносимо тошно от самого себя.

Что я, блядь, творю?

— Хотел бы ее забрать, Татаринов… — Взгляд в меня не меняется, он все такой же отдающий гадливостью, как будто это не я его — а он меня вытащил из помойки почти тридцать лет назад. — Забрал бы.

— Супер, — уголок рта дергается в ответной ухмылке. Понимаю, что меня уже конкретно выносит туда, где наша дружба уже никогда не станет прежней. Если, конечно, после сегодняшнего разговора от нее вообще хоть что-то останется. — И давно ты на Юльку дрочишь, Дан?

— А как же — каждую, сука, ночь, — не задерживается с ответом Малинин, после чего демонстративно поворачивается ко мне спиной, забрасывает сумку на плечо и, поправив ремень, добавляет: — Можешь думать обо мне что угодно, Татаринов — строго говоря, мне похуй.

Идет до двери, но уже в пороге останавливается, смотрит через плечо — спокойно, совсем не так, как должен смотреть пойманный на лжи лучший друг. Хотя, что я об этом знаю?

Сейчас будет какой-то тотальный разъёб — я его знаю столько лет, что впору приготовиться ловить руками пули.

— Это не я накосячил, Андрюха. И не я жарил другую бабу, даже не удосужившись снять обручальное кольцо. Да, я бабник и блядун — такое у меня нутро. Но я хотя бы не тащу никого в ЗАГС, не клянусь в верности до гроба и не заделываю, блядь, детей, имея за плечами такой пиздец.

Если бы вместо слов он так оприходовал меня кулаками, это был бы чистый нокаут.

Я стою, опустив руки, и чувствую себя грушей для битья.

— Юлю ты уже потерял, брат, — звучит слегка иронично. — Просто она об этом пока не знает.

Он выходит, позволяя себе спустить пар на двери, хлопнув так, что катящаяся по полу вибрация ударяется мне в пятки.

Я сажусь на скамью, роняю голову на руки. Даю тяжелой липкой тьме проглотить меня в один присест, но слова Дана все равно звучат в башке, как похоронный марш.

Он, блядь, прав. Во всем, но больше всего в том, что я теряю Юльку. Как будто вся моя жизнь стоит на счетчике и цифры до тотального пиздеца вдруг начали скручиваться со скоростью света. Каждая секунда моего молчания делает стену между нами все выше и крепче. Однажды меня ею тупо раздавит.

Собственные руки, которыми я еще утром трогал комод в детской, а потом — Илону, ощущаются тотально грязными. Начинаю тереть ладони, но это дерьмо уже как будто в порах, въедается в кожу и просачивается в кровь.

Телефон в сумке оживает трелью.

Вижу фото Юлы на экране — с нашего медового месяца, где она в легком сарафане и с огромным венком из полевых цветов на голове. Юла редко улыбается, но здесь — широко и счастливо, так, что видно зубы и язык. Мы тогда только становились на ноги, на хороший красивый отпуск денег не было (то, что наскребли — решили потратить на первый взнос за квартиру), поэтому праздновали за городом, на базе отдыха, зато с огромным полем и своим выходом к реке.

Я был пиздец как счастлив, когда делал это фото.

Палец над зеленой иконкой ответа начинает предательски дрожать.

Чувствую, что если вдруг она что-то заподозрит по моему голосу и задаст прямой вопрос — я сломаюсь, выложу все как есть.

И это будет… конец.

Поэтому сбрасываю и вместо этого пишу сообщение, что у меня созвон по работе и что наберу ей сам, как только освобожусь.

Смотрю на присланный в ответ смайлик-сердечко, испачканное каким-то пятном на экране, и начинаю яростно его натирать. Если бы вот так же просто можно было стереть все, что я нахуевертил, блядь.