Глава двенадцатая: Юля

— Малинин, положи это существо обратно. Немедленно. Этот медведь — это же медведь? — выглядит так, будто уже год не может выйти из запоя.

Я стою посреди огромного зала «Чудо-острова», держу руки в карманах теплой ангоровой кофты и очень стараюсь не рассмеяться. Дан — как всегда в модном «луке» из черного пальто, драных джинсов и кашемирового свитера с принтом в виде, прости господи, «Хэллоу Китти» — держит под мышкой огромного нелепого плюшевого зверя с асимметричными глазами и какими-то подозрительно длинными лапами.

— Ты ничего не понимаешь в концептуальном дизайне, Ю. — Малинин корчит серьезную рожу и нажимает на лапу медведя — туда, где есть специальная липучка.

Нелепая игрушка издает такой же нелепый утробный звук, отдаленно напоминающий колыбельную. Я закрываю уши ладонями и громким шепотом прошу:

— Малинин, прекрати… Я почти физически чувствую, как этот звук превращает мои мозги в кашу.

— По-моему, отличная игрушка, — он делает вид, что собирается выдавить из ужасной игрушки еще одну порцию этих страшных звуков, но потом, с наигранным вздохом все-таки возвращает ее на полку. — Между прочим, эта штука явно с молочных зубов будет приучать мелкого к суровой реальности, так что ты подумай.

Я не выдерживаю и коротко смеюсь.

Впервые за неделю. Не то, чтобы я была большой любительницей хохотать до упаду, но сейчас это ощущается настолько странно, что не сразу узнаю себя в зеркальной панели напротив. Хочется потрогать губы кончиками пальцев, убедиться, что лицо тоже мое, но я быстро отворачиваюсь.

Дан уже схватил с полки ярко-оранжевую погремушку и трясет нею, словно маракасом без пары. Еще и умудряется изобразить из этого какое-то подобие ритма, под который «пританцовывает» ближе в мою сторону.

— Первые сорок лет в жизни мальчика самые тяжелые, — в шутку закатываю глаза, пока в глубине души радуюсь, что поддалась на его уговоры пересечься на кофе. Мы как обычно списались по какой-то ерунде, и оказалось, что он неподалеку, и готов составить мне компанию и заодно проконтролировать, чтобы я не нагребала слишком много всего. — Боже, у них у всех такой ужасный звук?

— Или у кого-то просто вредность родилась ногами вперед, — «играет» бровями Дан, продолжая обмахивать меня погремушкой, словно совершает какой-то звуковой ритуал.

— Малинин, ты невыносим. — Аккуратно отодвигаю его руку. — Пообещай больше ничего не брать. Или нас выставят за святотатство.

— Мамой клянусь!

Мы медленно бредем вдоль рядов. Дан, конечно, нарушает обещание примерно сразу же — кривляется, примеряя крошечные шапочки с ушками, пародирует консультантов и ведет себя так, будто ему снова восемь лет.

У меня, наконец, немного отлегло от сердца после его выходки на острове.

На следующий день Дан прислал три портянки извиняющихся сообщений, сказал, что просто перебрал и обещает больше никогда-никогда не касаться запретной темы. Я их проигнорила и, честно говоря, собиралась вообще поставить крест на любом нашем общении в формате тет-а-тет. Но…

Наблюдая за ним со стороны, ловлю себя на мысли, что сейчас он кажется более живым и понятным, чем мой собственный муж.

Я вернулась из Парижа почти неделю назад — окрыленная своим маленьким триумфом. Рено, наконец-то, подписал контракт, и «L'Héritage» официально получил своего гения. Это была победа — чистая и абсолютно заслуженная. Я летела домой, предвкушая, как мы будем праздновать...

Но все пошло не так.

Во-первых, хоть я сказала и каким рейсом прилетаю, и во сколько буду, Андрея дома не было. Вместо него меня «встретил» красивый белоснежный букет, ужин из моего любимого идольского ресторана и безалкогольное вино. Андрей написал, что его срочно вызвали в офис и предложил не ждать и ложится без него.

Во-вторых, комод, который увидела в детской еще до того, как зашла в нашу спальню. Тот самый, из беленого дуба. Андрей купил его, несмотря на мои «подождем» и «плохие приметы». Я честно пыталась на него злиться. Я даже позже высказала Андрею все, что думаю о его самоуправстве. Но комод... был слишком хорош. Настолько, что уже на следующий день я поймала себя на том, что все-таки складываю в него несколько крошечных распашонок, которые купила в галерее Лафайет. После этого моя паранойя окончательно капитулировала и я разрешила себе, наконец, плотно заняться детской, тем более, что никаких других крупных проектов в моем рабочем графике больше не было.

И все же… что-то было не так.

Андрей изменился.

За то время, что мы оба много работали и чаще «встречались» в сообщениях, чем в собственной постели, он как будто покрылся коркой льда. Я чувствую ее даже сквозь привычное, знакомое и родное сопение в ухо и в том, как он приносит мне тосты в постель, и как следит, чтобы в холодильнике всегда был мой любимый сорт ветчины и варенье из черной шелковицы.

Он словно избегает меня. Иногда настолько очевидно, что я даже позволила себе в шутку поинтересоваться, кто он такой и куда дел моего настоящего мужа.

За всю неделю после моего возвращения мы потрахались только раз. И то, только потому что я фактически загнала его в угол, зайдя к нему в душ, когда он пытался смыть с себя очередной «тяжелый день». Андрей был со мной, такой же нежный и в меру страстный, с учетом моего положения. Но в какой-то момент, когда я поймала его взгляд, там было такое напряжение, словно он выполняет сложную, изматывающую работу, а не занимается сексом с любимой женой.

Я снова бросаю взгляд на свое отражение в витрине. Семнадцать недель. Мой живот все еще не разросся до размеров воздушного шара, но линия пресса уже «поплыла». А еще я все чаще чувствую себя неповоротливой и неуклюжей, особенно по утрам, когда просыпаюсь. И к вечеру, уже который день подряд, начинают слегка отекать ноги. Я много читала о том, какие изменения происходят с женским телом на протяжении сорока недель, и думала, что смогла морально к этому подготовиться, но все равно не могу отделаться от мысли, что все это — еще «цветочки» по сравнению с тем, во что я начну превращаться через месяц.

Мне было бы легче переносить эту трансформацию, если бы Андрей и дальше смотрел на меня с той же любовью и обожанием. Но он…

«… видит это», — шепчет внутренний голос. В отличие от меня, он не боится признать правду — целиком закономерно, что мужчина, глядя на то, как его тонкая и звонкая жена начинает расплываться, испытывает некоторые проблемы с… возбуждением.

— Ю? Ты где сейчас была? — Дан машет рукой перед моими глазами, и когда фокусирую на нем взгляд, широко улыбается. Я стараюсь незаметно выдохнуть — хотя бы кто-то смотрит на меня так же, как и всегда. — Если ты не планируешь ночевать в отделе подгузников, то предлагаю пойти выпить чаю с козинаками.

Я встряхиваюсь, поправляя сумку на плече и берусь за вежливо подставленный локоть.

Кто бы мне сказал несколько лет назад, что Малинин будет меня заземлять — предложила бы сходить и сделать тест на IQ.

Мы выходим из торгового центра, переходим дорогу. Воздух в городе уже по-настоящему осенний и резкий, приятно холодящий лицо. В небольшом кафе внутри квартала пахнет выпечкой и корицей — запахи, которые в последнее время вызывают у меня либо дикий аппетит, либо легкое подташнивание. Сегодня, к счастью, первое.

Занимаем столик в углу, подальше от панорамных окон. Дан заказывает себе эспрессо и какой-то дикий десерт, я прошу ромашковый чай и один ванильный макарун — здесь они просто огромные, так что вряд ли доем даже этот.

— Ю, а теперь выкладывай. — Дан откидывается на спинку стула, разглядывая меня с внимательностью аппарата МРТ. — Только без этого твоего «все под контролем». У тебя на лице написано, что контроль съехал без предупреждения и не оставил адреса.

— Не понимаю, о чем ты, Малинин, — стараюсь держать тон ровным, но пальцы непроизвольно все равно теребят край салфетки. — Сделка закрыта, комод куплен, Андрей счастлив. Все идет по плану. Если тебя моя компания тяготит — можешь идти.

— План — дерьмо, Юля. — Дан, оставив мою последнюю ремарку без внимания, усмехается. И, наконец, позволяет мне увидеть трезвость в его взгляде, которую так старательно прятал за кривляниями в магазине. — Ты бледная, постоянно трогаешь кольцо на пальце и ни разу за два часа меня не послала. Что-то случилось?

Я открываю рот, чтобы выдать очередную порцию вежливой лжи, но в этот момент «оживает» небрежно брошенный на стол малининский телефон. В моей компании Дан никогда не кладет его экраном вниз, поэтому я сразу обращаю внимание на имя абонента: «Вика (Клуб)».

Малинин бросает взгляд на экран, кривится в гримасе брезгливого раздражения. Не отвечает, просто сбрасывает и снова переключает внимание на меня. Но через пять секунд телефон опять начинает вибрировать, настойчиво и длинно. Дан сдержанно матерится сквозь зубы.

— Господи, Малинин. — Я усмехаюсь. Пробуждение внутри привычной стервы приносит некоторое облегчение. Может, так думать неправильно, но сегодня на эту встречу Малинина я вытащила по двум причинам. Во-первых, потому что как бы там ни было, он — моя самая близкая «подружка». Во-вторых — чтобы снова попикироваться с ним словами и ожить. Убедиться, что несмотря на изменения в теле, я все та же женщина, которая с легкостью нокаутирует этого бабника. И он никогда-никогда меня за это не осудит. — У тебя проблемы с фан-клубом?

— Она непробиваемая. — Дан подпирает щеку кулаком, изображая вселенскую усталость. — Я уже и так, и эдак объяснял, что когда я говорил «просто потрахушки на одну ночь» — то имел ввиду именно потрахушки на одну ночь. А она думает, то это что-то типа вашего пресловутого женского «нет», которое на самом деле «да».

Он снова сбрасывает.

— Ну, знаешь ли, Дан, ты сейчас очень некрасиво обобщаешь, — делано фыркаю.

— О, прости, я забыл, что когда ты рядом, любой разговор о женщинах следует начинать с ремарки: «Ничего из ниже сказанного не относится к богоподобной Ю».

Собираюсь ответить чем-то таким же колким, но телефон Дана звонит в третий раз.

Это становится почти комичным.

— Дай сюда, — протягиваю руку.

Он секунду смотрит на мою раскрытую ладонь, а потом вкладывает туда телефон и снова подпирает щеку кулаком. Что бы за фокус я сейчас ни выкинула — он все мне заранее разрешает и прощает.

Я включаю свой самый холодный и надменный голос — тот, которым я обычно работаю с людьми, недисциплинированными и срывающими дедлайны.

— Слушаю, — говорю в динамик, пока взгляд зачем-то блуждает по лицу Малинина. Когда он вот так расслабляется, то становится похож на улыбку Чеширского кота, вытатуированную у него на боку.

На том конце связи — затяжная тишина. И когда я уже начинаю терять терпение, раздается растерянное девичье:

— Э-э... а Даня где? А вы кто?

— Даня? — Коротко и сухо смеюсь. — Даня сейчас очень занят. Его руки... скажем так, сейчас заняты более интересным делом, чем нажимать на кнопку чтобы послать нахуй очередную безмозглую дурочку. Которая, к слову, сильно отвлекает его от процесса. Так что учти, если ты еще хотя бы раз его наберешь — я лично объясню разницу между «случайным сексом» и «личным пространством». Ты меня поняла, зайка?

Дан в этот момент складывает пальцы в подобие «пистолета» и стреляется у меня на глазах, делая вид, что сражен наповал.

Вот же артист!

Я нажимаю отбой, помедлив секунду — захожу в меню контакта бедной размечтавшийся Вики и на всякий случай блокирую ее номер. Даня не спешит забирать у меня телефон, даже когда пытаюсь его напугать, делая вид, что заглядываю в галерею.

Но одним глазом все равно смотрю — там у него тачки, тачки и снова тачки.

Кладу телефон обратно на стол с ремаркой о том, что впервые вижу бабника без пикантных домашних видео.

— Я хуево получаюсь в кадре, — делано вздыхает он и снова преувеличенно трагически добавляет: — А у еще у меня маленький член.

— Ну, считай я спасла твой болтик от покушений слишком кровожадных хищников.

— Ю, блядь, откуда в твоем лексиконе этот сленг?! — Он заливается хохотом так, что едва не переворачивает столик слишком резким движением колена.

— Поживешь с мое — узнаешь, — придаю своему голосу нотки печали веков.

— Юль, ты просто чудовище, — Малинин, перестав смеяться, смотрит на меня с неприкрытым восторгом. — Мое любимое, высокоэффективное чудовище. Я почти испугался за эту бедную девочку.

— Обращайся. — Я делаю глоток чая, откусываю печенье и… на вкус оно просто как бумага. Кривлюсь. — Боже, это точно не папье-маше?

Дан, видя мое замешательство, подается вперед, опираясь на предплечья.

Прежде, чем успеваю понять, что он собирается сделать — его голова оказывается совсем рядом, а зубы впиваются в макарун.

Он сосредоточенно жует, не отстраняясь.

Только теперь мы так близко, что я вижу темные графитовые крапинки в его серых глазах и маленькую родинку слева на щеке, которую он обычно прячет щетиной.

А еще — пару крошек на губах, которые Малинин слизывает медленным — как будто нарочно настолько медленным — движением языка.

— Ты нарушаешь мое личное пространство, — слышу слегка со стороны свой моментально протрезвевший голос.

— Просто решил убедиться, что тебя здесь не пытаются отравить, — как ни в чем не бывало говорит он и плюхается обратно на стул. — С печеньем все в порядке, Ю. Может, закажешь что-то другое?

Мотаю головой и толкаю блюдце с остатками макаруна на его край стола. К своему десерту он, кстати, так и не прикоснулся.

— Дан, что происходит с Андреем? — вырывается мучающий меня весь день вопрос.

Малинина мой вопрос застает врасплох — он даже на мгновение замирает, не донеся до рта чашку с кофе. И возвращает ее обратно.

— А с ним что-то происходит? — слегка хмурится.

— Я не… не знаю, — впервые за огромную кучу времени заикаюсь. Ненавижу себя за то, что даю волю внутреннему раздраю. Обычно я всегда себя контролирую, но беременность забирает значительно большую часть моих ресурсов, чем я думала. — Просто чувствую, что что-то происходит, но не могу понять, где. У него что-то на работе?

Я знаю, что проблема с техникой, которую вовремя не доставили на объект, вроде бы решена — по крайней мере, так сказал Андрей, а у нас раньше не было никаких секретов друг от друга, даже если дела катились в противоположную от успеха сторону. Но из-за беременности Андрей может намеренно недоговаривать, чтобы не заставлять меня волноваться.

Дан не торопится с ответом. Я назубок знаю его мимику и прямо сейчас вижу, как Дан сжимает челюсть, как его зрачки на долю секунды расширяются — и как он вслед за этим отводит взгляд, рассматривая прохожих за окном.

Он собирается соврать мне прямо сейчас.

— Да ничего особенного, Ю. — Малинин пожимает плечами, но его голос звучит слишком... отрепетированно обыденно. Как будто он ждал этот вопрос и заготовил парочку правильных отговорок. — У него там какой-то передел с субподрядчиками. Но ты же знаешь Андрюху — он вывезет и по итогу даже в плюсе останется. Не грузись.

Так, как врет Малинин, врут только друзья, пытающиеся скрыть что-то по-настоящему паршивое. Но что?

Давить на Малинина бесполезно — он Андрею как брат, он не предаст его, даже если на кону будет стоять его, Дана, собственная жизнь. Если начну сейчас докапываться — мы просто поссоримся, но проблему с тем, что я категорически не понимаю, что происходит в моей семье, это все равно не решит.

— Ну… это точно не что-то серьезное? — делаю вид, что его версия меня устраивает.

— Да точно. Вот слушай, какая у меня хуйня случилась с «Доджем»…

Дан быстро перехватывает инициативу, начиная рассказывать какую-то совершенно безумную историю об очередной найденной у черта на рогах коллекционной тачке.

Он прекрасный рассказчик, особенно когда очень старается, но сейчас я только делаю вид, что слушаю, пока фиксирую его напряжение в неуловимых и как будто бы даже незаметных глазу движениях.

Малинин не уходит от темы просто так. За ним много всяких грешков водится, но мне он не врет — он пообещал, давно, и с тех пор ни разу такого не было, чтобы врал когда задаю вопрос прямо. Он и сейчас не хочет нарушать обещание, поэтому отвечает — обтекаемо, как вода. Просто я ему подсказываю, сама бросаю вопросы, на которые будет достаточно утвердительного кивка.

С другой стороны — может, я и правда слишком себя накручиваю?

Может, масштаб проблем не такой большой, как сейчас его раздувают мои расшатанные беременностью гормоны?

Андрей всегда был склонен к гиперопеке. Может, с сексом у нас протухло, потому что несколько месяцев до этого его было слишком много? Бабушка любила говорить, что мужчину, как и породистую собаку, важно не перекормить. Что ласку, заботу и любовь нужно давать не столовыми ложками — а кофейными. В наборе столового серебра меньше них уже нет.

Или он просто боится, что каждая новая неделя делает меня более уязвимой? Не хочет касаться слишком сильно и откровенно, чтобы не навредить ребенку? Мужчины ведь странные существа.

Только если все это забота — почему мне от нее так холодно?

Я даже сейчас это чувствую и чтобы согреться, обнимаю чашку ладонями.

Дана слушаю уже вполуха. Он быстро понимает и дает мне возможность «съехать», сказав, что у него через час очень важная встреча, и что каждая минута опоздания встанет ему в круглую сумму. Я для вида шучу, мол, зачем же заказывать таких дорогих эскортниц. Он в ответ снова «стреляется».

— Давай подвезу, Ю? — предлагает, когда выходим из кафе. В коробке — его странный десерт, к которому Малинин даже не притронулся. Отдает его мне, пока идем до парковки. Моя «Тесла» и его «Порше» стоят бок о бок. — Ты вроде немного не в настроении. А твою тачку потом кто-то из моих пацанов пригонит.

— У тебя же опоздание на грани фола, — отказываюсь.

— Да я норм комиссионные с последней тачки поднял — могу себе позволить спустить деньги на ветер. Давай, Ю. Реально, как камень на душе.

У меня тоже.

И, честно говоря, оставаться одной в таком состоянии совсем не хочется. Я надеялась, что наша встреча утихомирит бушующее внутри меня море сомнений, но хоть водная гладь немного улеглась, на поверхности откуда-то появились острые гребни рифов.

Но если я сяду к нему в машину — снова пристану с вопросами. Их слишком много, а меня сейчас — слишком мало, чтобы удержать сразу все. И тогда получится, что я нарочно подставлю Малинина под опасные откровения. Он же себя потом сожрет, потому что это только с виду такой брутальный пофигист, а на самом деле…

Когда мы с ним познакомились — по-настоящему, а не потом — он был разбитым в хлам, неприкаянным и обожженным последствиями некоторых глупых поступков. Позже, через несколько дней, я увидела его уже вот таким — прилизанным. И еще долго не могла понять, какой из «близнецов» — настоящий.

Теперь — знаю. Поэтому многое из того, что другим не прощаю никогда — Малинину спускаю на тормозах. Он тоже знает и ценит, и не злоупотребляет. Не считая того пьяного шепота на Мальдивах, но сейчас я простила ему и это.

— Я в порядке, — отказываюсь от предложенной помощи. Тоже улыбаюсь, напуская на себя стервозный вид. — Чеши давай к своей эскортнице.

Он еще секунду изучает мое лицо, потом, когда клацаю сигналкой на брелке, дает руку, помогая сесть за руль. Все-таки впихивает в руки десерт, который я ставлю на соседнее сиденье. Следит и ждет, пока пристегнусь.

— Да господи ты боже мой, — вот теперь по-настоящему немного злюсь. — Я беременная, а не смертельно больная! Все в порядке, женское тело специально сконструировано таким образом, чтобы выносить в себе ребенка, а потом еще его и родить. С машиной я точно справлюсь, Малинин.

Он щурится, но кивает — а что еще остается?

Но дверцу все равно придерживает.

— Я завтра в Монте-Карло лечу, на день, туда и назад. Хочу посмотреть одну «старушку». Полетишь со мной?

Что-то очень «не очень», да, Малинин, раз ты так лихо забил на буйки?

— А у мужа меня отпросишь? — иронизирую.

— А мы ему… — слегка подается вперед, переходит на шепот, когда почти нос к носу — … не-ска-жем…

Мое тело сейчас работает лучше головы, потому что свою, толкающую его в грудь ладонь, вижу раньше, чем осознаю само действие.

— Удачи со «старушкой», Малинин, — добавляю к действию абсолютно лишенный тепла и игривости тон.

Мы не делаем ничего такого, чего не делали раньше — немного шуток на грани фола, немного острых разговоров и много доверительных, но в последние месяцы все это почему-то ощущается очень неправильным. Может быть, дело не в нем, а во мне? Скорее всего, это просто плод моего воображения — ну а как это можно объяснить научно? — но вместе с ребенком Андрея во мне как будто появилась слишком громкая и слишком въедливая сигнализация. И теперь она не подпускает никого, кроме хозяина. Чутко реагирует не то что на посторонних — даже на своих. Не только на голоса и прикосновения, но даже на запах и случайный контакт.

— Ю, если вдруг ты не поняла… — упирается Дан, впервые за шесть лет игнорируя мое сопротивление. Это страшно нервирует. — Я серьезно. Полетели. Не хочу оставлять тебя здесь одну.

А по какой причине ты, конечно же, не скажешь?

— Не прощу себе, если из-за моих гормональных заскоков ты пропустишь эксклюзивную машину, Дан. Все, отпусти. Ну правда. Тебя слишком много.

Обычно, когда начинаю откровенно грубить, Малинин фыркает и отступает, а сейчас просто смотрит — как цыган на лошадь, ей-богу. Мы столько лет дружим, что такие вещи не нужно осознавать — они понимаются подсознанием. Их не провоцируешь, потому что возникают как продолжение логической цепочки действий: он шутит — я отвечаю, он перегибает палку — я напоминаю о правилах, он ехидничает — я фыркаю. Разлетаемся — и через пару дней уже как ни в чем не бывало о чем-то трещим в переписке.

Но сегодня все к черту совсем не так!

Это из-за моих психов? Из-за беременности? Из-за усталости или из-за того, что я злюсь на Андрея за белый комод?

Или почему?!

— Убери. Руку. Малинин. — У меня начинают сдавать нервы. Из двух зол приходится выбирать меньшее — либо я разревусь ему в жилетку, либо жестко «дам по рукам». Я выбираю второе, потому что плакать на людях — это фу, а рыдать при Малинине — это дно.

Он нехотя, но все же отодвигается.

Сам аккуратно захлопывает дверь — мне кажется, с тачками он априори нежнее, чем с женщинами.

Читаю по губам: «Пиши мне в любое время».

Не планирую ничего такого, но все равно согласно киваю.

На первом же светофоре понимаю, что чертово упрямство было излишним и нужно было соглашаться на предложение Дана меня подвезти. Рулить действительно трудно — мысли рассеянные, и чтобы следить за знаками и дорожным движением, приходится собирать себя по кускам, но ощущение, как будто нахожусь в замедленной съемке, становится все гуще. Огни начавшего покрываться вечерним туманом города превращаются в длинные разноцветные полосы, в салоне стоит та самая идеальная тишина, за которую я так люблю эту машину. Но сегодня она работает против меня, потому что в этой тишине даже собственные мысли звучат так громко, словно их зачитывают в рупор с главной площади.

Хочется схватить телефон, набрать Малинина и правдами и неправдами, но вытрясти из него признание. Заставить сказать, почему вдруг он «не хочет оставлять меня одну».

Я перестраиваюсь в левый ряд, готовясь к повороту. Руки на руле ощущаются чужими и безобразно опухшими — кольцо с маленьким изумрудом (бабушкино наследство), которое я не снимаю с восемнадцати лет, врезается в кожу.

Это естественная реакция организма, Ю, Елена Викторина тебя предупреждала.

А все остальное — просто усталость, просто очень красивый, но почему-то похожий на оружие массового поражения моих нервных клеток, белый комод, и немного проблем с работой у Андрея. Вместе вроде бы ужас и кошмар, а если присмотреться — мы переживали и худшие времена.

На перекрестке загорается желтый. Я должна притормозить, но нога на педали чуть медлит. В голове всплывает лицо Андрея, когда он выходил из душа — это выражение изматывающей работы вместо страсти.

Почему все ощущается как-то неправильно? Мы же Татариновы, а не Титаниковны, и нас не так просто…

Черный тяжелый внедорожник, вылетающий справа, я замечаю слишком поздно.

Он несется со второстепенной на какой-то запредельной скорости.

Время не то чтобы замирает — оно становится вязким, мутным и прозрачным, как испортившийся мед. В нем мне почему-то легко разглядывать детали — свет фар, мажущий по моему идеально чистому лобовому стеклу, водителя внедорожника, вскидывающего руки в бесполезном жесте и то, как моя маленькая умная «Тесла» пытается что-то вычислить, пища всеми датчиками сразу.

А вот удар через мгновение, наоборот, становится слишком резким, как будто в мою реальность влетает не автомобиль, а метеорит.

Он не звучит оглушительным взрывом, как в кино. Это скорее сухой, костоломный хруст сминаемого металла и пластика.

Меня швыряет в сторону, ремень безопасности впивается в плечо и живот с такой силой, что из легких выбивает весь воздух. Ослепительно-белая подушка безопасности выстреливает в лицо, наполняя салон едким запахом пороха и талька.

И только потом наступает тишина.

Абсолютная.

Я сижу, уткнувшись лицом в мягкую ткань подушки, и почему-то совсем не чувствую боли. Только странное онемение во всем теле. Пытаюсь осознать — может, я умерла, и поэтому из меня не хлещет кровь и не вылетают мозги?

Где-то снаружи слышны крики, скрежет металла по асфальту и чьи-то бегущие шаги.

Я пытаюсь вздохнуть, но в груди все горит.

Моя первая мысль — не о машине, не о себе.

Ребенок.

Господи… нет…

Я не чувствую пальцев, не чувствую даже рук, но кое-как все-таки перекладываю ладонь на живот. Хочу убедиться, что все хорошо. Успокоить его там, во мне.

И в этот момент меня прошибает первая, настоящая волна ужаса.

Внизу, глубоко внутри, что-то обрывается, как слишком сильно натянутая струна.

Острая, пульсирующая боль, похожая на удар раскаленной кочергой, разливается по тазу.

— Нет... — Я даже собственный голос не слышу. — Нет, пожалуйста…

Пытаюсь открыть дверь, но ее то ли заклинило, то ли у меня просто не осталось сил.

Стекло с моей стороны покрыто мелкой сеткой трещин.

Снаружи в него кто-то стучит, пытается докричаться, но я не понимаю ни слова.

Я просто смотрю на свои руки в темных пятнах и не понимаю, что это.

Не может быть, чтобы кровь… да? Подушки ведь сработали…

И только в этот момент тело, пережившую первую адскую вспышку боли, начинает «оживать». Возвращается возможность чувствовать и ощущать.

И я чувствую.

Липкую горячую влагу, пропитавшую мои брюки и даже сиденье.

Я же просила ничего не покупать в детскую, Андрей!

Зачем я села за руль?!

Я… мне…

Больно, так больно…

Сигнализация внутри затихает.

И наступает мертвая, арктическая пустота.