Глава тринадцатая: Дан

Чуть раньше

Я возвращаюсь в кафе, заказываю еще кофе и безразлично разглядываю свое отражение в чашке, время от времени разбалтывая его ложкой, чтобы убедиться, что на моей роже не проступили пятна испанского стыда.

Про встречу я ей, конечно же, напиздел, но сильно подозреваю, что она и сама плюс-минус это поняла. Единственные мои планы на этот вечер (и всю неделю до него) — свидания с собственной гребаной пустотой.

На встречу с ней сегодня я прилетел буквально на крыльях, хоть меня воротит от всех этих романтических метафор. Но ощущалось ровно так — словно у меня земли под ногами нет, потому что я слишком тороплюсь.

А отпускать ее потом было пиздец как больно.

Потому что проклятая неделя истекает ровно завтра. Завтра, блядь, а Андрей так и не взял яйца в кулак, и не признался. Хотя, чего уж там гнать на него, словно я белый и пушистый. Я раз сто ставил себя на его место и крутил, вертел, пытался представить, а как бы сам поступил? Первый раз серьезный затык случился на этапе — трахать другую бабу, пока Ю носит мое кольцо на пальце и мою фамилию? Это, блядь, как? Мозг отказывался представлять, что я бы смог. Что я бы, сука, до последнего за нее боролся. До последнего, нахуй, забил бы на гордость — но не сдался бы. Но все-таки допустил этот факт — и покрутил дальше. Вот она беременная, у нас все заебись — и мне нужно добровольно от всего этого отказаться. Потому что несколько лет назад я был конченым долбоёбом и погонял хуй в другой бабе, даже если это было сильно по пьяни, и с самого начала просто, чтобы забыться — так, по крайней мере, говорил Андрей. Ну и чего уж там, я видел в каком он был состоянии из-за предстоящего развода — покойники в гробу иногда лучше выглядят, чем Татаринов тогда.

Так вот.

Я так и не смог честно сказать самому себе, даже без свидетелей и не под запись, признался бы я Юле. И чтобы вообще делал в такой ситуации.

Поэтому героя из себя все же не корчу — если убрать этот единственный косяк, то Андрюха гораздо лучше меня по всем фронтам. Я так, просто говно, которое Татариновы отогрели, вымыли, почистили и выдали новый билет в жизнь.

Поэтому мне так душно.

Если бы Ю была женой кого-то другого… да ну нахуй, не так.

Не была бы она ничьей женой.

Я бы просто не дал ей этого сделать.

Делаю глоток кофе и снова гоняю наш разговор. Вспоминаю, как прятала панику, хотя Юля и паника — явление такое же редкое, как и солнечное затмение. Как делала вид, что все в порядке, улыбалась и все время поправляла «маску правильной девочки». Хотелось встряхнуть ее, обнять, прижать и сказать, что это же я — редкий долбоёб, и на моем фоне она будет королевой, даже если разревется и испачкается соплями. Но Ю такие проявления заботы воспринимает в штыки, потому что они как будто бы подсвечивают ее слабость. Иногда так хочется выколотить эту дурь из ее головы — аж зубы сводит.

Вспоминаю, как задвигала, что она не смертельно больная, а просто беременная.

И как хотелось заорать ей в лицо, что она больна — пиздец как больна своим «идеальным» неидеальным браком и мужем, который, пока она пытается вывозить непонятки, тонет в дерьме своих ошибок.

И я тоже — болен.

Ею.

Откидываюсь на спинку стула, пальцы сами тянутся запихнуть обратно выпавший из-за воротника крестик.

Зачем-то сжимаются вокруг него. Сильнее, чем обычно, чтобы острые края двух серебряных гвоздей, из которых он сделан, впились в ладонь и отрезвили. Но получается наоборот — только расшатывает. Чувствую себя вечно самонакручивающейся по всякой хуйне бабой, но в башку назойливо стучит: «Не надо было разрешать ей садиться за руль!»

Оставляю на столе деньги за кофе — и спешу на парковку.

Я не должен ехать за ней. Это уже попахивает какой-то клиникой. Но внутри воет сигнализация, настроенная на Юлю, как компас.

Завожу мотор и выезжаю с парковки. Через пару кварталов, замечаю ее белую «Теслу» в потоке машин. Держу дистанцию через две.

Смотрю на ее задние габариты, медленно растворяющиеся в потоке машин.

Юля водит слишком аккуратно для этого города. Слишком правильно.

Она всегда и все делает по правилам, даже когда все вокруг к чертовой матери горит синим пламенем. И никогда не поддается хаосу — она единственная, кого хаос сам старается обходить десятой дорогой.

Убеждаю себя, что просто «провожу» ее до дома — хочу убедиться, что добралась целой и невредимой, зашла в квартиру, иначе не усну и буду снова как придурок наяривать ей сообщения под дурацкими предлогами.

Вечерняя столица — это один сплошной нерв. Все куда-то несутся, подрезают даже там, где двум тачкам не развернуться. Я пару раз намекал Андрюхе, что жене нужна тачка погабаритнее, надежнее, чтобы даже если влетит какой-то уёбок — «морду» себе смял он, а у нее в минусе была только краска и бампер. Но у него на все один ответ: «Юля любит эту машину, она на другую не согласится, Малинин, ты же ее знаешь».

Знаю — поэтому в глубине души понимаю, что мы с ней, наверное, не смогли бы существовать вместе. Рядом с Ю у меня врубаются идиотские инстинкты и не факт, что между ее безопасностью и ее драгоценными личными границами, я выбрал бы второе. А может мы бы как-то притерлись, а вот этими отговорками я просто лью сироп на незаживающую уже шесть лет рану под названием «Любовь к чужой жене».

Юля останавливается на светофоре. Вижу ее затылок через заднее стекло. Она сидит прямо, даже не шелохнется.

О чем ты думаешь, Ю? Пытаешься понять, что не так с Андрюхой? Или о том, почему я, как последний кретин, лезу тебе под кожу?

Загорается зеленый. «Тесла» плавно трогается.

Черный «Крузак» я замечаю боковым зрением — здоровенная тачка несется со второстепенной, вообще не сбавляя. Водитель там или обдолбанный, или просто решил, что законы физики на него не распространяются.

— Ю… — Воздух с хрипом выходить из моих легких, хотя она и не может меня слышать.

Я сначала давлю на сигнал, но это все равно, что пытаться остановить лавину детским свистком. Потом даю по газам, пытаясь — чудом, не иначе — втиснуться в зазор между ней и «Крузаком». Это нереально, потому что между нами еще куча машин, но я все равно пробую.

Реальность становится вязкой, похожей на кисель.

Удар я скорее ощущаю, чем осознаю, потому что вибрация от него расходится кругами, бьет в «Порше», в руль и, наконец, щекочет мои ладони.

Звук, тяжелый и тошнотворный, приходит только через несколько секунд.

«Теслу» Юли отбрасывает в сторону, как пластиковую игрушку. Тачку крутит на асфальте, выносит на тротуар, и она замирает, врезавшись в фонарный столб.

Металл стонет. Осколки разлетаются по асфальту и зловеще блестят в свете фонарей.

А «Крузак», отлетев на пару метров, сука, даже почти не помят!

Я вылетаю из машины — не помню как, просто будто со стороны вижу, как перемахиваю через ограждение.

Подушка безопасности как будто занимает все свободное пространство «Теслы», перекрывает обзор.

И тишина внутри такая страшная, будто я оглох.

— Юля! Юлька, я сейчас, Ю!

Дверь заклинило.

Дергаю ручку с такой силой, что кажется вырву ее вместе с мясом, но дверь все равно не поддается.

Стекло покрыто паутиной. Бью по нему локтем, не чувствуя боли. Раз, еще раз. Пока не рассыпается окончательно сразу все, освобождая проем.

Залезаю внутрь по пояс. Внутри пахнет тальком и ее духами.

Бля-я-я-ядь!

Ю без сознания.

Голова откинута, на лбу — тонкая струйка крови.

Она выглядит такой маленькой в этом месиве из пластика и проводов, что мои кишки наполняются адовой болью, а сердце — битым стеклом.

— Юлька, слышишь меня? Ю... родная, открой глазки… Ю…

Нахожу пульс на шее — слабый и рваный, но он есть.

А еще есть огромное пятно крови под ней.

Сука. Блядь, блядь…!

В этот момент я, кажется, умираю вместе с ней. Мозг, привыкший просчитывать бабки, логистику и юридические тонкости всех на свете государств на карте, просто выключается. Остается только один голый инстинкт — она моя, не отдам, никому не отдам, сам сдохну, но она будет жить.

Вокруг уже собираются люди, какой-то мужик лезет под руки, пытается помочь с дверцей. Сзади женщина орет, что вызвала полицию и «неотложку». Я дергаю ремень безопасности — раз, еще раз. А потом кто-то вкладывает в руки маленький складной нож — режу ремень к чертовой матери и, наконец, прижимаю к себе Ю.

Она такая маленькая, легкая и тонкая.

И крови так много, что она пропитывает и мою одежду.

— Ю, я здесь… — Прижимаю ее голову к своему плечу, держа так крепко, что отнять ее можно только вместе с моими руками, кожей и душой. — Помнишь, я сказал, что умер бы за такую красотку? Умру, хочешь? Только открой глазки, Ю… ну пожалуйста, Юль, бля-я… пожалуйста, прошу…

Но она никак не реагирует, только с каждой минутой все больше и больше бледнеет.

Скорая прилетает только минуты через три, но для меня они ощущаются, как три века в аду. Я не отдаю ее врачам, пока не начинают на меня орать. И гоню за ними, нарушая все, что можно нарушить. Красный свет, встречка, тротуары — плевать.

Если она сейчас уйдет, мне в этом мире делать больше нечего.