Глава четырнадцатая: Андрей

— Физически восстановление идет по плану, Андрей Викторович. Гемоглобин поднимем, курс антибиотиков завершен. Но... — Доктор Левин, завотделением гинекологии, делает паузу, медленно снимая очки. — Я должен быть с вами предельно откровенен. Психологическое состояние Юлии Александровны вызывает у меня серьезные опасения.

Я сижу в его кабинете, утопая в глубоком кожаном кресле. Наверное, оно должно быть суперудобным, но ощущается, как пыточная установка с функцией неконтролируемого обогрева и охлаждения. Мне все время хочется ерзать, кажется, что меня то поджаривают, то пытаются заморозить. И как будто сквозь обивку в бедра врезаются острые шипы.

Хочется открыть настежь окна, потому что даже воздух здесь как будто пропитан тяжелым концентратом неизбежности.

Я вспоминаю лицо моей Юльки «до» — и то, каким оно было полчаса назад, когда зашел к ней в палату, чтобы передать вещи на выписку. Она и раньше хорошо маскировала все, что считала проявлением слабости, но за годы жизни под одной крышей мне удалось войти в «кург доверия», даже пару раз увидев, как она плачет и позволяет себе психануть, когда что-то не получается. Но сейчас это что-то совершенно другое. Как будто она из Герды превратилась в Снежную королеву. Только как ее расколдовать — я не знаю, блядь, потому что никакие мои попытки растопить ее ледяное сердце не работают.

Они даже как будто не царапают ледяную броню, сковавшую ее сердце.

— Она… — Взгляд доктора заставляет «отмереть», попытаться осознать его слова и соотнести их со своими собственными ощущениями. — Жена даже не хочет со мной поговорить на эту тему.

А если точнее — за время после аварии, она произнесла едва ли больше двух десятков слов. Это я с ней все время разговариваю, хотя ощущение, что просто сам с собой.

Но я все понимаю.

Я сам в таком же аду, просто держу себя за яйца и не даю слабину, потому что кто-то должен держать на плаву наш «Титаник».

— Реактивная депрессия может проявляться по-разному, — продолжает доктор. — Кто-то кричит, кто-то бьется в истерике. ТО, что происходит с Юлией — это тоже защитный механизм психики: выключить эмоции, чтобы не сгореть от боли. В короткой перспективе кому-то это помогает не перегореть от деструктивных эмоций, но вы должны понимать, что в таком состоянии ее нельзя оставлять надолго. Я рекомендую вам обратится к специалисту — он как раз работает с такими случаями.

Левин что-то чиркает на маленьком бумажном квадратике, и даже легкий скрип шариковой ручки скальпелем режет мой слух.

— Что по поводу... будущего? — Этот вопрос комом застревает у меня в глотке. Чувствую себя последним мудаком — моя жена только что потеряла ребенка, во второй, мать его, раз, а я спрашиваю о «будущем». Но так устроена моя голова — чем больше и четче я понимаю действительность, тем крепче стою на ногах. — Мы сможем... снова?

Доктор вздыхает. Считываю в его взгляде ту самую профессиональную жалость, которую за все время пребывания Юльки в больнице, успел возненавидеть всей душой.

— Травма была серьезной, Андрей Викторович, вы должны это понимать. Экстренная операция, большая потеря крови. Плюс возраст, анамнез с предыдущей потерей...

Какой, нахуй, возраст?! Моей Юльке тридцать один в январе, она молодая, она… такая…!

Но я молчу, потому что нихрена не эксперт в таких вещах. Я знаю все о трендах современной тяжелой строительной техники, понимаю разницу между «немцами» и «китайцами», могу по описанию фронта работ предложить лучший вариант из «автопарка» моей фирмы, но я ничерта не знаю о том, что происходит с женским телом после того, как на семнадцатой неделе беременности внутри него умирает маленький ребенок.

Я даже не в состоянии понять, что чувствует Юля, не говоря уже о том, чтобы оценить последствия ядерного взрыва, который пережило ее тело.

Во второй, блядь, раз.

— Я не скажу «нет», Андрей Викторович. Медицина творит чудеса. — Левин поправляет очки и я прям вижу, как он старательно подбирает и взвешивает каждое слово. — Но в ближайшие год-полтора об этом не может быть и речи. Потратьте это время на помощь и поддержку своей жены. Этот период для многих пар бывает очень… трудным.

Из кабинета выхожу, едва не задевая плечом дверной косяк. В коридоре частной клиники, куда я почти сразу перевез Юлю из государственной, куда ее привезли по «скорой», тихо и светло. Белые стены и полы разбавляют «островки» кожаной мебели и зеленые уголки. Здесь все как будто создано для ощущения комфорта и покоя, но я чувствую только край бездны, в которую уже проваливаюсь носками.

Десять дней после аварии слились в одну серую полосу, ощущающуюся гоночной трассой, на которой нас с Юлькой несет хер пойми куда, но я как будто все время не вписываюсь в нужный поворот. Потому что не понимаю, какие здесь правила дорожного движения — те, что знаю я, не работают. А она не подсказывает. Она просто молчит.

Я смутно помню, как узнал о случившемся. Был звонок. Казенный мужской голос, какие-то слова, вопросы, на которые отвечал уже на ходу.

Помню, как в виски стреляло пульсом: «Только бы с ней все было в порядке…»

Как по дороге договаривался с Богом, чувствуя себя последней тварью, когда в башке проскользнуло: «Забирай что хочешь — только ее мне оставь!»

Помню Дана, перепачканного ее кровью так, словно размазало их обоих.

И как во мне вспыхнула бешеная тупая ярость, что он был там раньше меня — тоже помню. Как меня с души воротило, стоило просто подумать, что пока я сидел на совещании, решая какие-то повседневные рабочие вопросы — он вытащил Юльку из ада. Эта мысль до сих пор грызет меня, как голодный пес.

Первые сутки Дан не уходил из больницы. И… мы не разговаривали.

Просто сидели в разных углах коридора, обмениваясь тяжелыми злыми взглядами. Он не извинялся за свои слова в раздевалке. Я не просил прощения за свои обвинения. Нам обоим было на это плевать. Мы оба ждали, когда из операционной выйдет врач.

А потом я просто попросил его пойти нахуй — без купюр, без скидки на «мы же почти как братья». В ответ Дан втащил мне так, что вылетевшая через пару минут медсестра бросилась за льдом, а потом даже предложила сделать рентген, чтобы избежать возможных травм челюсти. Я отказался от рентгена, Дан отказался идти туда, куда я его послал.

Но после разговора с Юлей, кажется, на третий день, ушел с концами. Не знаю, о чем они разговаривали — я как раз приперся к жене с очередным букетом, на который она даже не взглянула, и успел заметить идущего по коридору в сторону пожарной лестницы Малинина. Думал, он снова курить — но больше в больнице я его рожу не видел.

Возле палаты Юльки ненадолго замираю, держа ладонь на ручке двери.

Натягиваю на лицо спокойную улыбку, взбадриваю себя коктейлем «тяни ее, сука, из последних жил тяни!» и захожу.

Юла сидит на кровати: гладкие, как шелк, волосы красиво лежат на плечах, на лице — ни следов слез, ни тени эмоций. Спина ровная. Она выглядит королевой в длинном шелковом халате и тапочках с перьями. Пакет с вещами стоит нетронутым ровно там же, где я его оставил. Честно говоря, ее поза тоже мало чем отличается от той, в которой застал ее полчаса назад.

Секунду медлю, пытаясь хоть за что-то зацепиться, начать разговор, но в последнее время это все сложнее. Тяжело вести диалог с человеком, который на все вопросы отвечает односложно и безразлично.

— Хочешь, помогу тебе переодеться? — Тихо, чтобы не напугать, присаживаюсь перед ней на корточки.

Юля секунду медлит. Кажется, в ее мире время идет иначе, чем здесь — сейчас она на все реагирует с легким опозданием. Смотрит на меня, но фокусируется тоже не сразу. Ладони лежат на коленях как прибитые: как будто невзначай мажу по ним костяшками — просто ледяные. Но нужного эффекта все-таки добиваюсь — Юля дергается, встает и, взяв пакет, идет в ванну.

Запирается изнутри.

Мы шесть лет в браке, я видел ее разной, но сейчас впервые настолько четко считываю ее желание от меня отгородиться.

Домой едем в полном молчании. Пытаюсь включить музыку — она просит выключить. Пытаюсь взять за руку — Юля мягко, но безапелляционно ее убирает.

В машине работает кондиционер, в салоне двадцать три градуса, но жена все равно кутается в большую теплую кофту, заворачивая полы с таким остервенением, словно хочет заодно ею перебинтоваться. Ей холодно. Ей всегда холодно теперь.

Я фокусируюсь на дороге, чтобы не поддаться очередному тупому порыву попросить прощения. За все: за аварию, за то, что купил тот трижды проклятый комод, за то, что отдалился, что не был рядом, когда истекала кровью. В первые дни я все это шептал ей на ухо, умоляя простить. Она не ответила. И потом, когда начал орать, пытаясь достучаться до своей Юлы через эту пустую оболочку — тоже никак не отреагировала.

Сейчас мои «извини» ощущаются, как бессмыслица. Поэтому — в топку.

В квартире безупречная чистота. Клининг поработал на славу: ни пылинки, ни соринки, ни намека на хаос, который я устроил, круша и ломая все вокруг. Боль от случившегося оказалась неожиданно слишком сильной. На столе в гостиной — огромный букет ее любимых георгин. Заказал их сегодня утром, надеясь, что аромат живых цветов хоть немного разбавит запах пропитавшего нас насквозь больничного тлена.

Юля заходит в прихожую, снимает туфли. Ее взгляд на секунду задерживается на цветах, но и в этот раз мимо. Ей это неинтересно, она просто проходит мимо, вглубь квартиры, и дальше — наверх по лестнице, в нашу спальню. Я аккуратно иду следом, стараясь не отсвечивать. Даю ей время вспомнить дом, увидеть знакомую обстановку и, может быть, почувствовав безопасность, расслабиться.

Когда приближается к двери детской, у меня все-таки трусливо сжимаются яйца. Я так и не решился зайти туда после случившегося. Дверь закрыта, но Юля проходит мимо, даже не повернув головы. Игнорирует эту комнату так старательно, будто там заканчивается наша территория, и начинается — чужое.

— Я в душ, — ее первые слова за последние несколько часов. Говорит их не мне, а полке у меня за плечом. — Нужно смыть больницу.

Юла заходит в ванную и я опять слышу отчетливый, сухой щелчок замка.

Ненавижу, блядь, этот звук. Каждый раз он ощущается одинаково сильно — как будто меня лупят палкой по хребту, чтобы даже не думал приближаться. Что наше с ней «как раньше» и «как сейчас» — теперь две разные реальности. И мы тоже — разные. Юля «до аварии» нарочно скинула бы все по дороге в душ, вильнула бедром или добила бы чем-то вроде: «Твоему языку нужно срочно познакомиться с результатом моей свежей лазерной эпиляции в зоне «глубокого бикини».

Юля «сейчас» прячет от меня даже кисти рук.

Чтобы не сходить с ума, переодеваюсь. В квартире тепло и обычно для меня без проблем ходить в одних трениках, но сейчас, подумав, сдергиваю с полки футболку. Почему-то кажется, что вид моего голого торса причинит ей физические страдания.

Сажусь на край кровати, упираю локти в колени и заглядываю в телефон, все еще слегка дергаясь от мысли, что там будет очередное послание от Илоны.

Весь отведенный мне «срок» она буквально бомбила меня сообщениями, на мои блокировки ей было откровенно срать. Скидывала гадкие талмуды текста, полные яды и иронии, которые, якобы, отправит моей жене. Потом, когда счет пошел на последние дни — отправила парочку фото и видео, где более чем видно, кто ее ебет.

Сука.

На том видео только слепой не заметил бы, что я в чертовой несознанке — я тогда бухал почти непросыхая, потому что прощался со своей любимой женой. Потому что у меня закончились аргументы, как все наладить. Потому что на тот момент мы уже несколько месяцев жили раздельно и «встречались» только в сообщениях. На фото и видео из архива Илоны я худой, заёбаный и больше похож на ходячий труп. Если честно, вообще не понимаю, как у меня на нее вставал. Кручу в голове, прикидываю… и некоторые соображения на этот счет кажутся вполне логичными, но… бля… такими мерзкими, что я намеренно их отбрасываю. Иначе точно сверну шею этой хитрой твари.

Но после аварии Илона притихла.

Только на следующий день после истечения срока написала короткое: «Соболезную твоей потере» и все. Я даже прихуел, когда прочитал. Пальцы чесались написать в ответ что-то едкое, типа, с каких это пор у нее прорезалась эмоциональная отзывчивость, но я сдержался.

Как информация о случившемся дошла до Илоны — догадаться несложно. По тем же «каналам», которые регулярно сливали ей и остальные подробности моей личной жизни. Может, Юлька права, и большая семья — это не надежный тыл, а лютый пиздец?

Как бы там ни было, но даже спустя десять дней Илона никак о себе не напоминает.

Честно говоря, я сейчас в таком состоянии, что, если она хотя бы попробует влезть к нам с Юлькой — я ее, нахуй, реально уничтожу. Возможно, Илона тоже это понимает. В то, что она решила отказаться от своих планов испортить мне жизнь, как и в искренность соболезнований, разумеется, ни на грамм не верю.

Я отвечаю на пару рабочих звонков, потом даю задание помощнице подготовить документы и вычеркнуть мою поездку на предстоящую в конце недели выставку в Штатах.

Бросаю взгляд на часы — прошло уже около получаса или даже больше.

Начинаю мерить комнату шагами, иногда останавливаясь, чтобы прислушаться к шуму воды. Еще десять минут — ничего не меняется. Подхожу к двери, прислушиваюсь, в надежде услышать хоть шорох, но там все тот же размеренный, ничем на нарушаемый гул льющейся струей воды. Прислоняюсь лбом к прохладному дереву.

— Юль? Ты в порядке? — Собственный голос звучит жалко. Тишина. Какая-то, пиздец, тотальная. Вымораживающая внутренности и швыряющая в голову разные ужасные картины того, что могло случиться за этих долбаных сорок минут! — Юля, ответь, пожалуйста.

Стучу — она не реагирует.

— Юлька, блядь, или ты сейчас выходишь — или я, нахуй, вынесу дверь! — Внутри кипит настолько обжигающий бесконтрольный страх, что я реально готов выполнить угрозу.

И когда заношу руку, чтобы лупануть со всей дури — замок, наконец, щелкает.

Юля выходит в облаке пара. Волосы мокрые, лицо бледное, но абсолютно спокойное. На ней домашний халат, под глазами налеплены те странные штуки в форме капель. Когда проходит мимо, я инстинктивно втягиваю знакомый аромат ее любимого геля для душа. Раньше он вызывал желание ее обнять, а теперь ощущается, как предупреждающий сигнал: «Не приближайся».

— Все хорошо, Андрей. — Жена идет до туалетного столика, берет щетку, проводит по волосам. — Я просто немного покисла в ванной, без глупостей.

Чувствую себя тупым бараном, потому что стою сзади, смотрю на ее спину и продолжаю ждать… уже даже не знаю чего. Чтобы посмотрела? Перестала разговаривать со мной так, словно меня не существует? Чтобы просто покричала, выплеснула боль, злость и все, что мешает ей снова быть прежней?

Дай мне хоть что-то, Юлька, чтобы я тебя вытянул! Любую соломинку — я удержу.

Но она откладывает расческу и берет с тумбы свой рабочий ноутбук. Разворачивается к лестнице, успевает даже сделать пару шагов, прежде чем я догоняю, что она задумала.

— Юль, может… приляжешь? — язык начинает заплетаться, потому что на уме совсем другие слова.

— Доктор сказал, что я физически здорова, — Юля пожимает плечами.

Все-таки спускается по лестнице — я, как козел на поводке, иду за ней.

Не могу поверить, что она реально собирается…

Юля садится на диван, ставит ноутбук, затыкает уши эйрподсами.

Я всерьез начинаю чувствовать себя мебелью — говорящим комодом из идиотского мультика?

— Юля, поговори со мной, — забиваю болт на ее попытки меня игнорить, захлопываю крышку ноутбука. — Давай просто поговорим.

Мне тоже больно, Юль! Мне тоже пиздец как больно — не оставляй меня одного!

Она медленно поднимает голову — в глазах искреннее непонимание. Ну да, я редко веду себя как мудак, хотя, вероятно, вот так с ней — вообще впервые. Но я просто не знаю, что еще мне сделать, чтобы хоть чуть-чуть ее расшевелить.

— У меня есть работа, Андрей, — голос у нее становится совсем стеклянный.

— Доктор Левин посоветовал хорошего специалиста, — пропускаю ее слова мимо ушей — она не может всерьез говорить о работе, это просто очередная ширма, за которой моя сильная, но очень хрупкая Юла пытается спрятаться от горя. — Я записал нас на понедельник. Давай… просто попробуем…

— Я не нуждаюсь в мозгоправе, Андрей, — отсекает мои попытки скальпелем ледяных категоричных слов. Этот тон мне, блядь, отлично знаком — дальше я могу хоть душу из нее вытрясти, но она со своего не сдвинется. — Мы потеряли плод. Это тяжело, но не смертельно. Через пару лет попробуем еще раз. Женщины и в сорок рожают.

Пока мой мозг пытается переварить ее лишенное эмоций «потеряли плод», взгляд цепляется за движение тонких пальцев. Может потому, что во всех ее роботических действиях оно — единственное, хоть немного наполненное жизнью.

Юля притрагивается к шее — просто как будто рефлекторно.

Или может ей тяжело дышать?

Уже успеваю проклясть себя за то, что слишком на нее давлю, но ее пальцы достают из-под воротника халата цепочку и… крестик.

Во-первых, Юлька в жизни ничего такого не носила.

Во-вторых — он мне хорошо знаком. Потому что, сука, уникальный.

В виде двух перевязанных ниткой кривых гвоздей.

Я не знаю, когда он появился у Дана, но в голове почему-то вертится, что впервые увидел его после нашей с Юлей свадьбы. Он еще сказал, что, типа, долго искал человека, который нарисует правильный эскиз, а потом еще долго ждал, пока работу сделает какой-то крутой ювелир. И с тех пор он его ни разу не снимал.

И вот теперь — эта странная хуйня висит на моей жене, как его клеймо.

Проглатываю первый порыв сорвать с нее цепочку.

Дважды проглатываю — настолько велико желание избавиться от малининского следа на моей Юльке.

Мы с того спора в зале больше ни разу не разговаривали и не списывались. Прекратили все контакты. И в принципе о том, что на нашей дружбе поставлена жирная окончательная точка, было понятно еще до того, как он мне врезал. Но мне до последнего не хотелось верить, что мой лучший друг, мой почти брат — влюбился в мою жену. Я тогда это ляпнул больше на нервах, потому что ситуация с Илоной жутко триггерила.

— И давно это у тебя? — киваю на крестик, который Юла отчаянно, до побелевших костяшек сжимает в кулаке.

— Я не очень понимаю смысл твоего вопроса, — ее голос, в отличие от руки, совершенно безжизненный.

На мгновение голову прошибает догадка — а что, если Дан рассказал ей про Илону?

Почему бы и нет, ему же теперь добраться до Юльки мешает только наш брак — подумаешь, какая хуйня.

Рот наполняется тухлым, как после тяжелой попойки, привкусом.

Юлька бы не стала молчать. Скандал бы не закатила, но уже бы, как минимум, вывозила вещи, как максимум — уже бы подала заявление о разводе. Нашла бы способ.

Меня с души воротит и тошнит от того, что моя ровная еще месяц назад жизнь, превратилась в горный серпантин, на котором я держусь только по воле каких-то высших сил, но никак не благодаря своим выдающимся водительским талантам.

— Не сиди долго, ладно? — Хуй с ним, с крестиком.

— Конечно.

— Что хочешь на ужин? — достаю телефон, чтобы заказать что-то из ее любимого ресторана.

— Без разницы. — Снова открывает ноутбук, начинает энергично печатать, пока стрекот клавиш врезается в мой раскаленный мозг зудящими молоточками.

Я снова — просто мебель.

Сую телефон в карман домашних штанов, так и не сделав заказ.

— Ты не мог бы…? — Юля кивает на стоящий на столике букет георгин. — Они мешают.

— Да без проблем.

Выдергиваю цветы из вазы и, вколачивая пятки в пол, иду до кухонной зоны.

Георгины летят в мусорное ведро вместе с моими дохуя оптимистичными планами как-то что-то потихоньку начать налаживать.

План А провалился.

Плана Б у меня просто нет.