Глава пятнадцатая: Оля

— До свидания, Ольга Николаевна! — кричит кто-то из пятиклашек, проносясь мимо меня по пахнущему мелом и дешевым моющим средством школьному коридору.

Чуть не выбивает из моей руки телефон, на котором я, скорее уже по дурной привычке, пытаюсь найти несуществующие сообщения. Машинально улыбаюсь, киваю и почему-то задумываюсь о том, что в нашей с даней истории даже «до свидания» не случилось.

Замечаю стояющую в конце коридора Вику — точнее, Викторию Сергеевну, учительницу рисования — и мысленно крепко завязываю язык узлом. Предвижу, что она скажет уже просто по одному взгляду в мою сторону, и даже по тому, как она улыбается — медленно, словно смакует каждый шаг приближающий меня к ее ожидаемому вопросу. Последние недели она буквально вынудила меня закрыть все соцсети и престать делать сторис, потому что на каждое писала что-то вроде «А куда подевался красавчик?» «Милые бранятся — только тешатся?». В школе я ее намеренно избегаю, так что будет очень странно, если сейчас она не воспользуется блестящей возможность побольнее меня ужалить.

Пожелав себе удачи, крепче прижимаю к груди ноутбук и папку со своими рабочими документами, и отвечаю улыбкой на ее оскал.

— А я как раз думала — с кем бы мне выпить кофе? — Вика невинно хлопает ресницами. — Или у тебя более приятная компания?

Впервые в жизни мне настолько сильно хочется испепелить кого-то взглядом.

И самое смешное — я никак и ничем не могла ей насолить. Просто, по-моему, меня демонстративно распинают просто за то, что я посмела выбрать не лысеющего скуфа, а богатого красавчика на дорогой тачке.

Я люблю свою работу, люблю детей и люблю выкладываться на двести процентов, но впервые за несколько лет приходится тащить себя сюда буквально за волосы.

— Я хотела немного поработать над открытым уроком, — стараясь соблюдать вежливость, пытаюсь откреститься от предложения Вики.

— А у тебя до сих пор ничего не готово?! — она делает круглые глаза и нарочно произносит это очень громко. Причину понять не сложно, потому что она — в виде завуча, который будет оценивать наши открытые уроки — как раз проходит мимо.

Оставив Викторию Сергеевну без повода для очередной остроты выхожу на крыльцо и полной грудью вдыхаю прохладный вечерний воздух. Правда, уже через секунду колючий порыв заставляет плотнее закутаться в пальто, которое теперь кажется почти прозрачным. Смотрю на затянутое тяжелыми снежными тучами декабрьское небо и кажется, что тропический остров и два дня в бунгало как с картинки, были просто сном.

Тогда мне правда казалось, что я поймала бога за бороду, нашла стопроцентно работающее средство по приручению дикого холостяка.

Сейчас уверена, что на «свидание» боженька так и не явился.

Даня исчез.

Не заблокировал и не удалил из друзей, а просто перестал существовать в моем пространстве. «Был в сети» в мессенджере — единственная ниточка, которая связывает меня с его реальностью. Первые недели после его исчезновения я заходила туда по десять раз за урок — ругала себя за непрофессионализм, но ничего не могла поделать, потому что ждала слишком отчаянно. Казалось, что одно его сообщение просто разорвет мне сердце. Но ни сообщений, ни звонков больше не было. И хоть это был уже третий по счету раз, когда Даня снова вышел из моей жизни, настолько тотальный игнор он устроил впервые.

И в этот раз никакие аффирмации, просмотры ютуба на тему «абьюзеров» и «мужчин с избегающим типом привязанности» не помогли мне пережить боль. Она просто перешла из острой фазы в затяжную, хроническую.

Единственное, что хоть как-то помогает мне до сих пор держаться на плаву — это осознание, что мне хватило силы воли ни разу не напомнить о себе первой. Даже когда этого хотелось до ломоты в пальцах. Зато в моем телефоне теперь не меньше сотни заметок, в которые я выплевывала каждый крик души.

Моя тактика «мудрой понимающей женщины» разбилась о суровую реальность. Одна коуч из интернета сказала: «Мужчинам нужно пространство, девочки, перестаньте душить их своей любовью». Я дала Дану столько пространства, что в нем можно поместилась бы небольшая галактика, но вдвоем мы там тоже не поместились.

Сначала я страшно на него злилась.

Потом — так горько плакала, что не могла открыть глаза на следующее утро.

А теперь моя боль больше похожа на заживший сложный перелом — знакомо ноет, но не на смену погоды, а на каждый сигнал телефона.

Начинает идти снег — я поднимаю воротник пальто, осматриваюсь и быстро перебегаю через дорогу, в кафе «У Марка». Обожаю это место за то, что здесь делают самые вкусные в мире ватрушки и кофе подают в разноцветных чашках, сделанных на заказ, а не из типового икеевского набора.

Внутри тепло и пахнет корицей, и хозяин — он часто здесь бывает — мужчина лет сорока, с добрым лицом и заметным животом — улыбается с явным намерением сегодня снова попытаться меня закадрить. В последнее время его попытки стали очень напористыми — объясняю это тем, что у меня сейчас вид женщины, готовой согласиться на кого угодно, лишь бы взяли.

Усаживаюсь за столик в глубине зала и тут же «загораживаюсь» открытым ноутбуком, делая вид, что меня лучше не трогать. Даже заказ делаю по QR-коду, и начинаю листать туда сюда свой план на завтрашний открытый урок. У меня все было готово еще несколько недель назад — легко быть прилежной училкой, когда в твоем распоряжении все бессонные ночи. Сейчас просто создаю видимость бурной деятельности… и на автомате снова проверяю телефон. В первую секунду хочется разбить его об стол — может, хоть тогда станет легче?

Но мозги быстро становятся на место, подбрасывая немного отрезвляющих фактов — мы же не были настоящей парой. Если отбросить в сторону шелуху моих розовых фантазий, то больше всего наши с ним «отношения» похожи на типичный курортный роман: быстро, ярко, красиво, обреченно.

Заглядываю в нашу с ним переписку, в очередной раз фиксируюсь на том, что последнее сообщение там мое, еще октябрьское… и, чтобы окончательно не утонуть в отчаянии, веду взглядом по залу.

Спотыкаюсь, сначала даже не веря своим глазам.

Но за столиком возле витрины сидит Юля.

Мой мозг отказывается верить в то, что такая, как она, может быть в таком месте, как это. Нет, здесь мило и уютно, но в этом довольно простом интерьере Юлия Татаринова выглядит, как белая ворона в своем оверсайз черном брючном костюме и поддетой под него черной рубашкой.

Она тоже с ноутбуком, но в отличие от меня, использует его по назначению, энергично и плавно, совсем как в фильмах, набирая что-то «слепым методом».

С небольшим опозданием, но все-таки понимаю причину ее появления здесь. Ещё на Дне рождения Дани я рассказывала, что это самое уютно место в городе и что после пяти вечера здесь почти никого не бывает. Кажется, сегодня уединиться хочется не только мне.

Несколько минут я просто сижу, боясь пошевелиться и привлечь внимание. Почему-то кажется, что она снова решит, что я навязываюсь. Но потом все случается уже почти без вмешательства моих мозгов — я снова проверяю телефон, смотрю в сторону Юли и понимаю, что она — единственный мостик между моей реальностью и реальностью Дана.

И в следующий раз, когда я осознаю себя — стою уже рядом с ее столом, улыбаюсь, глядя сверху-вниз и говорю то, за что сразу же хочу откусить себе язык:

— Кажется, астрологи объявили неделю зареванных глаз.

Потому что она плачет.

И вид слез на совершенно каменном бледном лице вгоняет меня в замешательство.

Первые несколько секунд между нами наполнены тишиной.

Я молчу, потому что нахожусь, без преувеличения, в состоянии шока. С первого дня знакомства Юля казалась мне уменьшенной копией Миранды Пристли — женщиной, которая не плачет не потому что скрывает чувства, а потому что у нее просто нет слезных желез. То, что я испытываю в эту минуту, наверное, сопоставимо по ощущениям с падающим метеоритом и замешательством от того, что через пару минут от него разойдется взрывная волна и размажет мир в щепки.

Юля молчит, потому что как будто даже не сразу меня узнает — вижу характерную складку на лбу и прищур, потом она резко выдергивает салфетку из подставки на столе.

— Прости… — Хотя это слово и близко не отражает океан стыда, в котором мне хочется утопиться прямо у нее на глазах. — Я просто… господи, прости, я понятия не имела…

«… что тебе настолько плохо», — хочу договорить, но к счастью спотыкаюсь, и не превращаю ситуацию в окончательное фиаско.

Просто в ту минуту, когда увидела ее заплаканные глаза, хотелось как-то дать понять, что мы с ней сестры по несчастью, что я тоже в последнее время реву чаще, чем дышу. Осознание, что у нее случилось что-то действительно серьезное, пришло значительно позже.

— Ты что-то хотела? — вытирая мокрые щеки, спрашивает Юля.

Голос в нее при этом совершенно обычный — такой же лишенный эмоций. Это настолько резко контрастирует с заплаканными глазами, что я снова проваливаюсь в шок. Наверное поэтому сначала без приглашения сажусь за стол, а только потом понимаю осознаю это действие.

— У тебя что-то случилось? — продолжаю стремительно катиться в бездну бестактности, но в эту минуту она, несмотря на холодность, кажется самым нуждающимся в поддержке человеком на земле.

А я просто… не могу пройти мимо. Меня так воспитали — я с детства тащила в дом то облитого керосином ежа, которого отбила у мальчишек, то птенца ласточки. Про всяких щенков и котят можно даже не говорить — счет их явно пошел на сотни. Бабушка учила, что мимо чужой беды проходить нельзя, мама подхватила ее эстафету. Помню, как в выпускном классе Яне Руденко — мой однокласснице и, по совместительству, стерве, которая буллила меня за лишний вес, испортили платье на конкурсе красоты. Я конечно не участвовала — просто носилась за сценой, помогала с реквизитом, а когда увидела, как она ревет — сразу бросилась выручать. Мне тогда даже в голову не пришло, что можно позлорадствовать, я видела перед собой несчастного человека, которому могла помочь. К слову, на выпускном вечере (через полгода) она отплатила мне тем, что «случайно» опрокинула апельсиновый сок.

— У меня настолько жалкий вид? — спрашивает Юля, улыбаясь одним уголком рта. Еле-еле, как будто ей от этого больно.

— Мне кажется, люди не плачут просто так. — «Особенно такие люди как ты», — добавляю про себя. — Я… знаешь… если нужно…

— … если нужно — ты готова предоставить мне плечо, чтобы я в него поныла? — перебивает и заканчивает сама.

Вроде бы довольно резко, но меня все равно не тянет огрызнуться. Скорее всего потому, что она и правда похожа на птицу с переломанным крылом — все равно пытается отлететь подальше от того, что ее пугает.

— Могу и плечо, — пожимаю плечами, надеясь, что этот жест ее успокоит. — Ты уже пробовала их ватрушки?

На столе рядом с ней только чашка с американо или типа того. Да и честно говоря, Юля не похожа на человека, любящего булки. Но иногда нужно переключить фокус на что-то другое, заболтать зубы и все такое — такие простые вещи, которые я вынесла из курса педагогической психологии, пока училась в пединституте.

— Я пришла сюда, потому что надеялась побыть в тишине, — говорит Юля. — Ты рассказывала, что здесь по вечерам обычно никого нет, а мне нужно поработать над проектом.

— Ватрушку нужно попробовать обязательно, — киваю с видом человека, который тоже кое-что понимает в изысках, даже если это не креветки в особенном кляре и соусе.

— М-м-м-м… пожалуй, все же откажусь.

Мой взгляд падает на лежащие рядом с ее ноутбуком рекламные проспекты на явно медицинскую тематику. Замечаю даже фрагмент знакомого названия — «Лайф+» — это сеть клиник, насколько я знаю, которые работают по всей стране. Лет пять назад реклама трубила о них с каждого утюга.

Я до сих пор толком не поняла, чем занимается Юля, но в общих чертах она вроде как вытаскивает компании из застоя и выдает им билет в новую жизнь. Про парфюмерный бренд, над которым она работала, я потом почитала в интернете — и у меня чуть челюсть не отвисла, насколько это был масштабный проект. А я вот так запросто пила чай с человеком, который снова вернул «Наследников» на пьедестал славы. Несколько дней после этого ходила как прибитая и впервые в жизни поймала себя на мысли, что хочу так же, и что педагогика меня душит. Потом кое-как справилась с этой блажью и вот сейчас — снова чувствую себя оглушенной несравнимыми масштабами наших жизней.

Мне очень хочется спросить, что она собирается делать — внутри за секунды вырастает огромная черная дыра, которую можно насытить только чем-то из ее жизни. Чем-то масштабным, что гораздо значимее проверки тетрадей и подготовки к дурацким, полностью показушным открытым урокам.

К нашему столку подбегает единственная работающая в зале официантка, предлагает принести мой заказ, если я пересела. Смотрю на Юлю, ожидая увидеть в ее взгляде немой протест, но лицо у нее такое, что проще разгадать загадочную улыбку Джоконды, чем ее реакцию. Секунду подумав, прошу перенести заказ сюда. Юля закрывает и отодвигает в сторону ноутбук. С интересом смотрит на мою ватрушку. Я к ней еще даже не притронулась, поэтому отрезаю ломтик от ароматного бока и предлагаю ей. Скорее в знак вежливости, но когда она берет и пробует, очень стараюсь не выдать свои стремительно ползущие на лоб брови.

— Правда вкусно, — Юля медленно жует и вертит перед глазами кусочек, разглядывая пористое пышное тесто. — А вроде бы выглядит, как и везде.

— Хозяин любит говорить, что у него какой-то секрет приготовления теста, от бабушки.

— Он, кстати, глаз с тебя не сводит, — подмечает она.

Я морщу нос, давая понять, что для меня это не новость и его «игры в гляделки» абсолютно не интересуют. На секунду кажется, что она спросит про Даню, но нет — продолжает пробовать ватрушку, запив следующий кусок остатками кофе. Зовет официантку и просит повторить.

— Это твой новый… проект? — все-таки решаюсь спросить. Смелости придает отсутствие ее привычного желания поскорее от меня избавиться.

Юля кивает.

— Снова что-то умопомрачительно грандиозное?

После небольшой заминки, рассказывает, что собирается вдохнуть новую жизнь в сеть реабилитационных центров. Оперирует терминами, которые звучат для меня, как незнакомый язык, но я все равно слушаю и жадно впитываю. Особенно ту часть, которая про ее личное видение того, что нужно сделать, чтобы вернуть престиж и привести новых пациентов. Чем больше она говорит — тем более незначительными кажутся мои личные рабочие вершины. Что бы сказала я, если бы меня спросили про планы на следующий год? «Планирую написать три методички и статью в школьный альманах, которую никто не прочитает»?

А еще мне нравится как она говорит — без пауз, как я, не спотыкаясь на ровном месте, без заминок, как будто по бумажке. Не видела бы своими глазами — подумала бы, что читает с телефона.

— Тебе действительно интересно? — неожиданно спрашивает Юля.

— Очень, — не вижу смысла скрывать. И тут же признаюсь еще в одном: — Правда, примерно половину из того, о чем ты говорила, я не поняла. Ну… или скорее процентов восемьдесят.

— Я думала, тебе нравится работать в школе.

— Нравится, но… — Вспоминаю с каким неохотой в последнее время встаю на работу, змеиный взгляд учительницы рисования и то, что они наверняка полощут мне кости в каком-то закрытом чате-гадюшнике. — Иногда мне кажется, что я бы хотела… большего.

Только прежде чем раскатывать губу, научись для начала не заикаться, Оль.

— Амбиции — это прекрасно, — соглашается Юля.

— Только, мой поезд, кажется, ушел.

— Тебе двадцать шесть, — еле заметно фыркает Юля. — Я в твоем возрасте взяла свой второй проект, а через год — третий и таскалась с ним по судам семь проклятых месяцев. Пообещала себе, что больше не буду наниматься кризис-менеджером, и пойду разнорабочей на птицефабрику.

— Почему на птицефабрику? — не могу сдержать смех.

— Потому что вокруг будут сестры по разуму.

В который раз за наш короткий разговор, она меня удивляет. Я была уверена, что слово «самоирония» Юле Татариновой не известно в принципе.

Мы на секунду прерываемся, когда приносят ее кофе, а потом Юля первой неожиданно спрашивает:

— Как дела у Дана?

Вопрос застает меня врасплох, потому что к ней я подсела выяснить то же самое. Хочу отшутиться, напустить пуху и небрежно бросить, что мне до него дела нет и это был просто хороший секс, но… С таким же же энтузиазмом, с которым пять минут назад она рассказывала о своем новом проекте, рассказываю о том, что у нас с Даней «конец» — окончательный или очередной, пока не ясно. Только Юля и близко так не заикалась и не шмыгала носом.

— В общем… как-то так, — наступает моя очередь тянуться за салфеткой и со слоновьим звуком высмаркиваться. — Везде пишут, что терпение и мудрость склеивают любые трещины, но у меня как-то не очень получается.

— Ты живой человек, а не клей, что за глупости.

Странно, что только после ее слов мне действительно начинает казаться, что все игры в мудрость и бесконечное понимание на самом деле никогда ничего в наших с Даней отношениях не чинили.

Пока пытаюсь как-то сложить в голове последствия этого личного маленького «дзена», у Юли звони телефон. Она отвечает коротко и сухо — это явно по работе, потому что часть слов снова для меня, как китайская грамота. Я стараюсь делать вид, что не слушаю — опускаю взгляд на свои руки и разглядываю короткий яркий маникюр. В моменте поддаюсь импульсу избавиться от этого ужаса на ногтях и тут же записываюсь к своему мастеру, у которой была буквально несколько дней назад.

— Мне нужно ехать. — Юля быстро складывает вещи в большую замшевую сумку.

Обычно наше короткое общение оставляло меня с чувством дискомфорта разной степени тяжести. Но сейчас, как маленькой, хочется схватить ее за руку и попросить рассказать еще что-то из своей жизни. Даже не про Даню, хотя она, похоже, тоже не в курсе, как он и что.

— Была рада с тобой поболтать, — улыбаюсь.

Юля забрасывает сумку на плечо.

Но задерживается, глядя то на меня, то на свой телефон.

— У меня есть знакомая — владелица ювелирного бренда. Она как раз ищет помощницу…

Наверное, в эту минуту мое выражение лица красноречивее любых слов, потому что Юля мотает головой и предупреждает, что во-первых, это не что-то грандиозное, а во-вторых — она может только свести нас, но не гарантирует положительный результат после собеседования.

— И… это значительно отличается от того, чем ты занимаешься в школе.

— Звучит, как повод бежать увольняться еще вчера, — я правда в шоке.

Юля предлагает обменяться номерами телефонов и написать ей завтра во второй половине дня.

А когда она уходит, я решительно отодвигаю ватрушку на свободный край стола.

Если с чего-то нужно начинать новую жизнь, то я начну ее с отказа от проклятых сладостей.