Глава шестнадцатая: Юля

— Еще раз, для тех, кто не умеет читать сметы — мы не выходим за лимит. Я достаточно четко это озвучила еще в прошлый раз. Продавить меня «забывчивостью» не получится. Переделывайте или я устрою вам такой надзор, что придется отчитываться за каждую копейку.

Я захлопываю крышку ноутбука, не дожидаясь ответа от начальника отдела закупок. Он что-то пытался пробормотать, пыхтел, краснел и тряс щеками, но я уже вычеркнула его из своего пространства. В конференц-зале «Лайф+» повисает такая тишина, что слышно, как мокрый декабрьский снег з окнами превращает дорогу в полосу препятствий. После аварии моя «Тесла» так и осталась в сервисе — не помню точно как и в каких формулировках, но Андрею я озвучила свое железобетонное желание больше никогда на ней не ездить. В принципе, не думаю, что когда-нибудь вообще захочу снова сесть за руль. Поэтому по возможности стараюсь бронировать такси заранее.

Сидящие рядом за столом парочка ТОПов «Лайф+» смотрят на меня как на гарпию. Меня здесь не любят, но я привыкла — обычно людям очень не нравится, когда в их размеренную жизнь приходят посторонние с неограниченными правами и ограничивающими правилами. Меня вполне устраивает просто четкое исполнение поставленных задач. Страх — отличный дисциплинарный инструмент и гораздо более эффективный, чем лояльность и энтузиазм. Когда месяц назад я вошла в этот проект, «Лайф+» были на грани банкротства. Сейчас мы в графике. Я перекроила структуру, уволила треть управленцев, лично утвердила потоки расходов и подключила нескольких отличных пиарщиков.

Работа — это мой аппарат искусственного дыхания. Мои искусственные легкие, которые должны качать кислород без остановки, потому что как только замедляюсь — внутри сразу поднимает серый удушливый туман.

«Слезы — это распущенность, Юлия. Жалость к себе — это путь на скамейку запасных».

Голос бабушки звучит в моей голове четче, чем собственный. В последнее время я почему-то часто вспоминаю, как в семь лет упала с велосипеда, разодрав колено до кости. Я не плакала — просто стояла и смотрела, как кровь стекает в белый носок, и ждала, когда бабушка скажет: «Иди промой, а потом садись за уроки».

Сейчас у меня внутри не колено. Сейчас у меня внутри — огромная рваная дыра, оставшаяся на месте вырванного с мясом будущего. И я, конечно же, не плачу. Только чуть скрупулезнее поправляю воротник безупречно белой рубашки, проверяю, не размазалась ли помада, и переключаю внимание на следующую задачу.

Декабрь в этом году на редкость пакостный. Город задыхается в пробках, везде развешивают эти чертовы гирлянды, в ТЦ крутят рождественские гимны. Все готовятся к чуду. А я готовлюсь просто дожить до января и не сойти с ума.

Пока еду в такси, читаю присланное Олей еще несколько часов назад сообщение: «Юля, привет! Завтра буду на своей первой в жизни ювелирной выставке! Не как посетитель! В «Экспо»! Я та-а-а-а-ак волнуюсь! Я уже говорила тебе спасибо?!)))) Ты самый лучший в мире человек! Моя фея-крестная! Если будет время — давай где-то выпьем кофе? (без ватрушек, обещаю!))».

Я непроизвольно улыбаюсь — в моем окружении она единственный человек, который ставит столько смайликов в одно сообщение. А еще — единственная, кто не смотрит, как на прокаженную, не задает идиотских вопросов «ну а как дальше?» И не спрашивает, как мое самочувствие. Если сначала я была почти уверена, что собеседование у Кати она не пройдет, то теперь понимаю, почему прошла. Катя переживает тяжелейший развод с мужем и Оля, с ее вечным генератором позитива, распространяет вокруг себя странную ауру любви к жизни. Я уже настолько привыкла к тому, что она без конца шлет фото своих новых нюдовых ногтей и уменьшающиеся цифры на весах, что все это стало частью моей рутины — такой же необходимой, как и утренняя йога и вечерний заплыв в бассейне.

Я отвечаю ей так же коротко, как и всем: «Поздравляю:) Вся неделя расписана, но если получится — дам тебе знать заранее».

Сегодня домой возвращаюсь поздно — около девяти.

В прихожей темно и пахнет... ничем. Я почему-то чувствую это буквально с порога, хотя после аварии некоторое время вообще не чувствовала запахов и как-то даже успела с этим свыкнуться. А сейчас остро ощущается нехватка чего-то…

Первые минуты не могу понять чего.

Но когда включаю свет, все становится на свои места — ваза на кофейном столике.

Пустая.

Это мелочь. Глупость.

Но за последние два месяца это первый раз, когда она без цветов.

Правду говорят, что мы начинаем замечать и сожалеть о некоторых вещах только после того, как они исчезают. С людьми вроде бы так же, но я никогда ничего такого не чувствовала. Всегда отпускала легко и с концами. Чаще — избавлялась сама.

А вот отсутствие в вазе привычного букета — неважно какого — почему-то ранит.

Я стою над ней и разглядываю красивые плоские грани, как будто от этого что-то изменится.

Видимо, Андрей тоже устал притворяться, что у нас все хорошо. Устал стучаться в запертую изнутри дверь. Устал быть «идеальным мужем» при женщине-призраке.

Может… это то, чего я сама подсознательно хочу? Отпустить его в ту жизнь, где он будет счастлив с хорошей домашней женщиной, которая будет рожать ему погодков на радость всему клану Татариновых? Илона бы, наверное, не отказалась занять мое место, даже если бы такой размен невестками довел бы мать Андрея до инфаркта.

Я легонько толкаю пальцем проклятую вазу — и ничего не делаю, когда она, пошатываясь, летит на пол. Толстое стекло идет трещинами, но не разбивается. «Помогаю» ему каблуками, а потом сметаю щеткой самые крупные куски — с остальными справится робот-пылесос.

На автомате беру вещи, чтобы переодеться в ванной, но когда вспоминаю, что Андрея нет — замерзаю в гардеробной, глядя оттуда на нашу огромную кровать.

Мы стали соседями. Очень вежливыми и даже предупредительными, но бесконечно далекими друг от друга. Он спрашивает, как дела на работе — я отвечаю. Я спрашиваю, обедал ли он — Андрей всегда кивает. Мы спим в одной постели, но между нами как будто Великая Китайская стена. Я вижу, как муж на меня смотрит, когда думает, что я не замечаю — как будто ищет на моем теле переключатель «Юля версия 1.0». А я абсолютно ничем не могу ему помочь, потому что переключатель давно сломался и мой организм отторг эту деталь за ненадобностью. Заряда моей батарейки не хватает, чтобы дать Андрею то, что он хочет — тепло, нежность, секс. Сейчас мои ресурсы едва тянут поддержку собственных функций жизнеобеспечения.

В душе я долго и часто чередую холодную воду с горячей, заставляя свое тело хотя бы немного ожить. Когда-то давно читала про такой трюк и сейчас пытаюсь настойчиво сделать его реальностью. И когда начинает казаться, что под кожей зашевелилась жизнь — вместе с первыми толчками сердца в голову ударяют мысли о том, что если бы не авария, я бы сейчас уже была круглая, как глобус. И мы бы с Андреем красили стены в детской и знали бы, какого пола будет наше маленькое продолжение. А теперь детская просто закрыта на ключ — Андреем. Туда не заходит даже клининг.

Я резко выкручиваю воду до ледяной и жду, пока рухнувший на голову поток снова меня заморозит. Кутаюсь в халат и выхожу, присаживаясь на пуф, чтобы не нарушить идеальную гладкость покрывала на кровати. Верчу в руках телефон, пару раз открываю и закрываю нашу с Андреем скудную переписку. Его последнее сообщение было почти неделю назад, с вопросом, что бы я хотела на ужин. Я ответила «без разницы». Теперь моя очередь задавать тот же вопрос. Потому что так надо.

Телефон молчит довольно долго. Успеваю проклясть тишину и мягкий гул работающего пылесоса, прокручиваю в голове смету по «Лайф+» и составленный рекламщиками репутационный план, прежде чем экран загорается входящим от Андрея: «Юль, я в Баку. На выставке спецтехники. Я же говорил. Улетел вчера вечером. Буду в субботу».

Вчера вечером…

Андрей говорил. Наверняка говорил. За завтраком или когда я уткнулась в ноутбук и делала вид, что за пределами экрана жизнь не существует. Но я не услышала. Или не захотела услышать? Я настолько зациклилась на своей внутренней боли, что не заметила отсутствия мужа в квартире целые сутки.

Откладываю телефон на тумбу, так и не придумав, что ответить на скользящий между букв немой укор.

Еще какое-то время я хожу по пустой квартире с ноутбуком в руках, пытаясь найти угол, в котором меня не достанет боль. Это та еще проблема, потому что она как мешок за плечами — всегда со мной, особенно в те моменты, когда стараюсь ее не замечать.

В конце концов, просто сажусь на диване в гостиной, открываю ноут… и вместо того, чтобы окунуться в работу, разворачиваю всплывающее уведомление с электронной почты. На баннере — красивые елочные украшения, игрушки, гирлянды и все, что необходимо для праздника. Перехожу на сайт и просто листаю страницу за страницей, иногда бросая что-то в корзину. У нас с Андреем, несмотря на его довольно сильные привязанности к традиционному празднованию Рождества, никогда не было каких-то особых установок, типа, только живая елка или обязательная роспись на окнах. В один год была красивая маленькая елка в специальном грунте, которую муж потом посадил возле дома родителей, в другой — просто искусственная, уже украшенная, из специального агентства, потому что мы оба пахали как проклятые и нам было важно наброситься друг на друга, а не морочить голову с праздничной мишурой.

Сейчас все это кажется настолько далеким, будто кадры из фильма, а не воспоминания из собственной жизни.

Немного подумав, закрываю окно и ищу в браузере, где в этом году проходит традиционная рождественская ярмарка. Нахожу сразу несколько сайтов с отзывами, где можно купить непаленую елку, где — крафтовые украшения, где — традиционные пряничные звезды и домики. Страницу с отзывами на работу агентств, которые по запросу привезут елку «под ключ» и даже соберут рождественский венок, пропускаю — возможно, если окунусь в эту праздничную суету, что-то… изменится?

Запоминаю пару адресов и случайно кликаю на всплывший прямо перед носом еще один рекламный баннер… ведущий прямо на детский сайт. Ничего не успеваю сделать, рука дрожит, не попадает на крестик на вкладке, и передо мной в полный рост разворачивается страница с крохотными комбинезонами, шапочками и пинетками. Я до крови прикусываю щеку изнутри, но боль все равно недостаточно сильная, чтобы перемолотить ту, которая заново разливается по венам прямо из моего пустого живота.

Моргаю, пытаясь избавиться от хлынувших слез, но это бессмысленно.

Моя внутренняя плотина опасно быстро покрывается трещинами.

Но острый укол в ладонь все-таки останавливает обратный отсчет надвигающейся катастрофы.

Делаю глубокий вдох — и медленно разжимаю рефлекторно обхватившие Малининский крестик пальцы. На тонкой коже осталась заметная темная вмятина от одного из гвоздей.

Мы не разговариваем уже два месяца, с того дня, когда он снова пришел ко мне в больницу и я попросила его перестать душить меня заботой. Разумеется, в более жестких формулировках, потому что хотела поставить точку. Потому что после того, как он видел меня жалкой и размазанной, я больше не могла позволить ему приблизиться.

Потому что… в какой-то момент, когда он пришел в дурацком свитере с сумасшедшим мухомором и завалился на больничную койку, мне захотелось к нему прижаться. Именно к нему, даже если бы в тот момент у меня была возможность выбрать для этого любого человека из шести с половиной миллиардов — я бы все равно выбрала его.

А не собственного мужа, который переживал то же горе, что и я.

Именно поэтому я выгнала Малинина из своей жизни.

А он, прежде чем уйти, проявил дурной характер, поборол мое не слишком сильное сопротивление и нацепил свой крестик со словами: «Мне так спокойнее, Ю»

Снять эту дурацкую «кроличью лапку» (Дан сам так его называет) у меня не было сил. И желания — тоже. Возможно, в итоге перевесило именно второе.

Я стараюсь не слишком зацикливаться на мыслях, почему Малинин впервые в жизни не пытается проломить мое «нет». Я столько раз просила его катиться к черту и еще больше раз блокировала, что в голове отложилась аксиома: для Малинина мое «нет» — это никогда не про конец, это только про паузу. А для меня — только предупредительный сигнал, что мы — оба или по-отдельности — опасно близко подошли к красной черте.

В этот раз все иначе.

В этот раз — тотальная тишина, хотя никто из нас не торчит у другого в блоке.

Я убеждаю себя, что мы впервые делаем именно то, что нужно. Поступаем максимально логично, не пытаясь прикидываться, что шесть лет назад ничего не произошло. Но почему-то мантра «правильно — не всегда легко», абсолютно не работает.

Это все из-за крестика. Ношу его только я, но ощущается как будто мы оба, причем — одновременно. Я даже иногда чувствую, фантмно, прислоненную к своему виску колючую щеку. Как будто это не цепочка — а кандалы, впритык сковавшие наши шеи.

До нового года остается меньше десяти дней, до Рождества — всего три.

Самое подходящее время, чтобы закрыть все гештальты.

Но когда открываю нашу с Даном переписку и пытаюсь набрать ему сообщение, пальцы дрожат от нервов и с непривычки — как бы там ни было, мы никогда не отрывались друг от друга так надолго. Сейчас каждая вбитая в текстовое поле буква ощущается, как шаг в неизвестность.

Я: Привет. У меня осталась твоя вещь после аварии. Думаю, больше она мне не пригодится.

Я: Давай пересечемся завтра во второй половине дня на Софийской? Там рождественская ярмарка.

Я: У меня будет время в промежутке с 14.00 до 15.30. На пять минут.

Нажимаю «отправить» и задерживаю дыхание. Когда садилась писать, то никакого конкретного места для встречи не было. Почему ярмарка? Потому что там толпа и у меня будет железобетонное табу, почему на прощанье нельзя разрыдаться ему в плечо?

Ответ прилетает почти мгновенно, заставляя уголок моего рта дернуться в непростительной улыбке. Я — все еще приоритет?

Дан: 14.30, возле елки.

Я: В смысле? Там уже и елка стоит?!

Господи, что за ерунду я сейчас написала? Ну конечно, весь город давным-давно в мишуре и еловых венках, было бы странно, если бы не было елки!

Но Малинин уже прочитал мое сообщение и что-то печатает. Кажется, что даже прыгающие точки в строке сообщения именно у него прыгают энергичнее, чем у остальных.

Дан: Ага)) а еще статуи оленей и эльфов. Хочешь, наделаю тебе фоточек?)

Ну-да, ну-да, ты же встречаешься с девушками, единственный талант которых — красиво выгибаться в кадре, было бы странно, если бы ты не научился!

Но на этот раз мои тормоза срабатывают быстрее, чем палец на кнопке отправки.

Я же собралась с ним попрощаться — насовсем.

Будет максимально тупо сказать об этом после того, как мы снова, как ни в чем не бывало, начнем переписываться.

Поэтому я сжимаю крестик, на этот раз не так сильно, а просто чтобы протрезветь и пишу короткое, вежливое, почти мертвое: «Договорились, Дан, до встречи у елки».

И откладываю телефон, хотя все-таки чувствую пальцами вибрацию мгновенно прилетевшего ответа.

Все. Завтра эта глава будет дописана и закончена.

Больше никаких недомолвок, никакой связи с человеком, который видел меня в самый жалкий момент моей жизни.

Я захлопываю ноутбук, убираю его на столик и падаю на диванные подушки, заворачиваясь в плед до самого подбородка.

В квартире тихо — трудяга-пылесос, наконец-то, закончил работу.

Я сильная. Я справлюсь. Бабушка была бы мной довольна.

Только почему-то я как будто замерзаю вместе с этим ужасным декабрем.

Всю следующую половину дня я морально готовлюсь к этой встрече. Как будто собираюсь идти на Голгофу, а не на встречу с человеком, которого два месяц назад уже вычеркнула из своей жизни.

Пока еду в такси — пытаюсь отвлечь себя разглядыванием праздничного хаоса, который обычно вызывает во мне улыбку смирения, а сегодня похож на самый нелепый фон, который только можно придумать, чтобы попрощаться… с одним из самых важных людей в моей жизни? Это осознание кажется слишком монументальным для того, чтобы обнаружить его в салоне такси под какой-то бессмысленный трек.

Странная правда про Малинина внезапно оглушает.

Приходится из последних сил вцепиться в ручки сумки и сжать зубы, чтобы побороть желание попросить водителя развернуться. Только это немного спасает от резкой реакции на торможение, когда перед носом машины пролетает нахальный внедорожник. Ладони, сжимающие гладкую кожу, становятся предательски липкими от пота.

В сумке пару раз вибрирует телефон — я почему-то уверена, что это Дан: пишет сказать, что уже на месте. Я немного опаздываю, хотя пунктуальность — буквально мой кинк. Но сегодня нарочно оттягивала до последнего, как будто хотела надышаться нашим пока еще «неопределенным статусом старых друзей».

Ты просто возвращаешь вещь, Юля. Пять минут. Формальный диалог. И все.

Я повторяю это про себя, как заклинание. Добиваю правильными мыслями о том, что у нас с ним все пришло к логическому и единственно верному финалу. Как-то ведь я жила без него все шесть лет ДО, значит, в моем ПОСЛЕ тоже ничего кардинально не изменится. Только там больше не будет переписок и телефонных разговоров на грани приличия, и крестика на шее, который с каждым новым кварталом до места встречи ощущается, как инородное тело.

Так будет лучше для всех.

Для Андрея, на которого я, как самая ужасная в мире жена, за два месяца потратила в десять раз меньше эмоций, чем за прошедшие сутки — на Малинина.

Для Дана — чтобы он, наконец, перестал считать себя моим персональным ангелом-хранителем.

И для меня. Просто минус одна переменная, чтобы уравнение стало проще.

Площадь встречает ослепительным светом и запахом жареного миндаля. Огромная елка сияет тысячами огней, но для меня это просто набор светодиодов. Я поправляю воротник пальто и нарочно обхожу площадь по дуге со стороны колокольни, чтобы подойти к Малинину со спины.

Я почти сразу нахожу его взглядом.

Дан стоит у края ярмарочных домиков, чуть в стороне от основного потока людей. Он не ищет меня глазами, он просто ждет, глядя куда-то на купола собора. На нем длинное графитовое пальто, идеально сидящее в плечах, и тяжелый черный шарф. Он выглядит... возмутительно хорошо. Мороз тронул его скулы, сделал взгляд еще более резким. После двух месяцев, когда я видела его только в своих беспокойных снах, этот реальный, живой Малинин заставляет судорожно выдохнуть и почувствовать предательское желание отложить прощание еще на чуть-чуть.

Господи, почему так сложно-то?!

Я же раньше никогда за него не держалась. Я вообще ни за кого не держу и всегда оставляю дверь открытой. Я даже Андрею в день, когда мы подали заявление, выдала: «Я понимаю, что мы однажды можем захотеть развестись, не далей такое лицо, как будто продаешься в рабство!» Хотя, конечно, вид у него был абсолютно счастливый, потому что инициатором брака был именно он.

Я делаю шаг к Малинину, который продолжает стоять ко мне вполоборота… и тут же возвращаю ногу на место. Разрешаю себе посмотреть еще немножко.

Минутку.

Одну.

Последнюю.

Официально мы с Даном познакомились на Дне рождения Андрея, примерно за месяц до нашей свадьбы.

Неофициально — за неделю до.

Мы с Андреем поссорились, хотя уже был заказан и оплачен ресторан, фотосессия, и мое свадебное платье летело прямиком из Рима. Приехали на выходные к его родне по какому-то очередному поводу и мне «повезло» случайно услышать разговор его матери в кругу ее бесконечных родственниц и подружек, где она жаловалась, что из всех возможных вариантов, Андрей выбрал самый «неприличный». Меня обсуждали, словно в какой-то дурацкой передаче в прайм-тайм, а я ничего не могла поделать — просто стояла и слушала, как приколоченная. Потом как-то все-таки взяла себя в руки, никому ничего не сказав, вызвала такси и уехала. Андрей хватился меня почти сразу, но я была так взвинчена, что игнорила его сообщения до самого вечера. Потом он приехал, мы страшно поругались — и в сердцах бросили друг другу, что все кончено: меня не устраивает роль девочки для битья клана Татариновых, он — что не хочет связывать свою жизнь с женщиной, которая заставляет его выбирать между ней и семьей.

Весь следующий день я провалялась в кровати у себя дома — не плакала, а просто смотрела в потолок, перемалывала все «комплименты» Эльвиры Багировны и успокаивала себя тем, что некоторые вещи случаются просто вовремя. Что мне нужно было услышать этот разговор, чтобы вовремя соскочить. Ближе к вечеру окончательно созрела поехать на нашу с Андреем съемную квартиру, забрать вещи и еще раз цивилизованно попрощаться. Но не доехала, потому что пробила колесо буквально на ровном месте и мою маленькую «Рено» закрутило, словно юлу. Потом был удар, но не сильный — даже полушка безопасности не сработала. Оказалось, что точно так же на этом же участке дороги колесо пробил владелец красивой ярко-желтой спортивной «Ауди-ТТ». Его сильно занесло и если бы не влетевшая наперерез моя, потерявшая управление, машина, он бы протаранил «лбом» бетонный столб.

Это был Малинин. Но тогда я не знала, что он же и лучший друг Андрея. Так получилось.

Мы не стали вызывать полицию и составлять протокол — Дан сказал, что оплатит весь ремонт. А когда я закатила глаза, просто вызвал эвакуатор и через час мой «Рено» уже стоял в дорогом сервисе, наслаждаясь обслуживанием в формате «все включено».

Дан предложил выпить за спасение наших жизней.

Я согласилась — адреналин и правда кипел.

Уже в баре он достал из кармана два гвоздя — пробившие наши шины — взвесил на ладони и сказал: «Спасибо, мудаки, за то, что познакомили с будущей госпожой Малининой».

Мы посмеялись. Хотя нет, посмеялась только я.

Выпили.

Еще посмеялись.

А потом его губы оказались возле моих.

Я отмахиваюсь от слишком ярких образов прошлого, расправляю плечи и подхожу к нему со спины. Кажется, что в общем шуме невозможно услышать шаги, но Дан резко разворачивается.

— Привет, Малинин. — Мой голос звучит ровно. Почти идеально.

Его лицо мгновенно меняется: исчезает общедоступная маска вежливого пофигизма, появляется чистое неприкрытое облегчение, как будто он знал, что я на грани желания отменить встречу.

— Ю... — Дан делает шаг навстречу, протягивает руки, чтобы обнять.

Я отступаю, делая вид, что поправляю сумку.

— Дан, я правда спешу. У меня через сорок минут созвон с инвесторами по новому проекту. Когда я говорила «пять минут», то имела ввиду только пять минут. Буквально.

Чтобы придать словам убедительности, бросаю взгляд на часы на главной площади.

Его руки замирают в воздухе. Радость в глазах гаснет, сменяясь тем же мрачным тяжелым блеском, который я видела на Мальдивах. Он медленно опускает руки в карманы.

— Конечно. Работа. Планы. Графики. Как я мог забыть. — В голосе Дана сквозит яд, но я не разрешаю себе на него реагировать. — Выглядишь роскошно, Ю. Так и не скажешь, что превратилась в экселевскую таблицу.

— Мы здесь не для того, чтобы обсуждать мой внешний вид или мои методы работы. Я просто хотела…

Спотыкаюсь, только теперь понимая, что его чертов крестик до сих пор на мне.

Я носила его до последнего, планировала снять уже перед выходом и просто… забыла.

— Неужели потерялся? — Малинин ухмыляется. А потом, видя мое замешательство, становится серьезным. — Ю, слушай, не грузись, если…

— Нет, все в порядке. Просто…

Делаю глубокий вдох, стаскиваю кожаные перчатки и лезу под воротник пальто, пытаясь нащупать цепочку. Пальцы не слушаются, мелко дрожат и страшно бесят.

Приходится расстегнуть пару верхних пуговиц на рабочей рубашке, лихорадочно дернуть непослушный замочек. Металл почему-то ощущается раскаленным. Испытываю огромное облегчение, когда наконец его снимаю и протягиваю Дану на раскрытой ладони.

— Спасибо, что дал поносить. Я знаю, что эта вещь… — Снова спотыкаюсь, запрещаю себе уводить разговор в опасную плоскость слишком живых воспоминаний шестилетней давности. — Не люблю хранить у себя чужие вещи.

Дан смотрит на мою ладонь, потом на меня.

Не берет.

Просто неподвижно стоит, глядя в мои глаза так, что не увидеть в штормовых глазах провокацию просто невозможно. Она слишком очевидная. Выставленная напоказ.

— Надень сама, Ю. У меня руки заняты. — Малинин демонстративно глубже зарывает ладони в карманы пальто и чуть наклоняется вперед, подставляя шею.

— Дан, не паясничай. Возьми это и разойдемся. — Легкая злость понемногу вытесняет оцепенение. — Или я просто брошу его в снег.

— Бросай, — он усмехается без единой капли веселья. — Мне очень дорога эта вещь, но либо верни ее нормально, своими руками, либо вышвырни нахуй — плевать.

— Ты невозможен. — Я почти задыхаюсь от его наглости.

Почти снова чувствую себя… живой.

Вокруг нас шумят люди, звучит какая-то рождественская мелодия, смеются дети.

Мы стоим в самом центре праздника, вокруг сугробы и температура ниже нулевой отметки… но воздух как будто медленно воспламеняется.

Он не отступит. Это же Малинин — если ему что-то втемяшится в голову, он прет до конца.

Делаю шаг вперед. Теперь между нами нет и десяти сантиметров.

Падаю в море его особенного дерзкого аромата — горячей кока-колы и замороженного лайма.

Плохие парни — это плохо, но с хорошими — скучно… [вольный перевод названия парфюма, которым пользуется Дан (Bad Boys Are No Good But Good Boys Are No Fun от Killian)]

Я поднимаю руки, накидываю цепочку Дану на шею.

Уговариваю себя не поддаваться панике.

Это же просто Малинин — еще я от него не бегала, пф-ф-ф.

Но чтобы застегнуть замок, приходится подойти еще ближе.

Почти прижаться к его груди.

Дан тяжело и неровно он дышит, когда мои запястья мажут по его шее, и я сама вздрагиваю, как будто это прикосновение обжигает нас обоих.

— Почти... — шепчу я, пытаясь справиться с абсолютно невыносимо упрямым замком. Пальцы путаются в малининских волосах у затылка. — Секунду...

— Зачем ты это с собой делаешь, Ю? — Его упавший до хрипотцы голос и вопрос взрывают Сверхновую в моем солнечном сплетении. — Зачем притворяешься мертвой?

— Замолчи, Малинин. — Я наконец защелкиваю замок.

Судорожно выдыхаю и пытаюсь отстраниться, потому что сейчас уже абсолютно уверена — Малинин понимает, что я пришла прощаться. И ему хватит смелости озвучить вслух, что он меня не отпускает.

Мне нужно срочно спрятаться в свой безопасный лед.

Но Дан быстрее.

Он выдергивает руки из карманов и хватает меня за локти. Пальцы жестко смыкаются на предплечьях. Дергает меня на себя — резко, безапелляционно, вжимая в свое пальто.

— Пусти! — Я пытаюсь увернуться, поворачиваю голову, но он перехватывает мое лицо ладонью, фиксируя челюсть.

— Хватит, блядь, от меня бегать, Ю, — приказывает — и таранит мои губы своими.

В первую секунду я пытаюсь сопротивляться, пытаюсь сжать зубы и оттолкнуть его в грудь.

Мотаю головой.

Но Малинин перехватывает мое лицо ладонями — и усиливает напор. Целует так, словно хочет похитить мое дыхание, даже то, что в легких — и взамен вдохнуть свое.

Это агрессивно и жадно.

Почти больно.

И… необходимо.

Он вскрывает мой рот своим языком — я из последних сил сопротивляюсь.

Тогда Дан кусает мою нижнюю губу, заставляя издать тихий, задушенный всхлип. А потом невыносимо пошло лижет место укуса, оставляя влажный след. Как будто нарочно, чтобы я захотела потрогать его в ответ своим языком.

Мои вкусовые рецепторы взрываются от сочетания горькости табака, терпкости дорогого кофе и сладкой земляничной жвачки. Собственный рот моментально наполняется слюной, ее так много, что приходится нервно сглатывать.

И Дан снова проводит кончиком языка между моими губами.

Я их больше не сжимаю, позволяя льду взорваться.

Все, что я копила в себе эти месяцы, моя боль, чувство никчемности и пустота — трансформируется в безумный ответный порыв. Я цепляюсь пальцами в лацканы его пальто, подаюсь вперед, отвечая на Малининский напор с отчаянием и необходимостью.

Он уже целовал меня — шесть лет назад перед тем, как все запуталось и превратилось в гордиев узел, который я очень некрасиво, но одним махом все-таки разрубила. Но тогда чертов Малинин целовался не так! Тогда мы были моложе. Тогда мы оба слетели с катушек и наши губы просто давали обещания, на которые ни один из нас всерьез не надеялся. Сейчас он целует так, как будто нашел свой катарсис.

Его рот горячий, губы твердые, щетина немилосердно трет кожу на моем подбородке. Правая рука перемещается на затылок, пальцы запутываются в волосах и оттягиваю голову назад.

На секунду — или меньше — Дан отрывает свои губы от моих.

Мороз холодит раскаленную чувствительную кожу.

Мы смотрим друг на друга и одинаково рвано дышим.

Беги, Юля…

Я сглатываю — и он снова целует, нарочно запрокинув мою голову так, чтобы полностью доминировать над ртом. Чтобы я могла только задыхаться и отвечать.

Обещаю себе, что обязательно задохнусь, до смерти, но сейчас позволяю ему больше.

Он снова меня считывает — опускает руку на талию, прижимает плотнее, впечатывает в свое тело. К бедрам, чтобы почувствовала, как он меня хочет.

Меня колотит. Мелкой, неуправляемой дрожью.

Я тону и глотаю его дыхание.

Растворяюсь в страшном — «наконец-то…», растекающемся по моей крови до кончиков пальцев.

Мне все это жизненно необходимо. Словно Малинин делает мне переливание, но не крови — а жизни.

Мои пальцы давно его не толкают — они трогают тяжелый шарф, перебираются вверх.

Кончиками изучают тронутые морозом скулы, шершавость щетины, наполненные лихорадочным пульсом виски.

Забираются в волосы.

Дан стонет — я отзываюсь.

Отпускает себя, дает губам скользнуть к моему уху, а я сама отклоняю голову, показываю без слов — иди вот сюда, пожалуйста…

Малинин тяжело дышит возле моего уха, обжигает кожу откровенным:

— Пиздец… Ю… Люблю тебя, Юлька…

Я закрываю глаза, впитываю, осознаю.

Рядом с нами раздается противный и резкий писк какой-то детской дудки.

Мир возвращается мгновенно.

Холодный ветер бьет в лицо, огни елки снова становятся слепящими.

Я понимаю, где я.

С кем я.

Что я делаю.

Целуюсь с лучшим другом моего мужа на глазах у всех.

Ледяной парализующий ужас накрывает сразу с головой. Падает на голову, как наковальня из старых черно-белых мультфильмов. И одновременно с этим, из сердца как будто начинает хлестать кровь, потому что разошлись швы и открылась старая рана.

Я резко упираюсь ладонями в грудь Дана и толкаю. Со всей силы, на которую сейчас способна. Он отшатывается. Смотрит на меня затуманенным расфокусированным взглядом. Облизывает влажные от нашего поцелуя губы. Мне сложно рефлекторно не повторить, поэтому втягиваю свои в рот, прикусывая для надежности зубами. Почти до крови.

— Нет! — ору слишком громко, когда Малинин протягивает руки, чтобы снова меня обнять.

Делаю короткие быстрые шаги назад, он идет следом.

Наталкиваюсь на чью-то спину, поворачиваюсь, бессвязно извиняюсь.

Господи, что я наделала…

— Стой... Юля, подожди... — Дан пытается обойти меня, перегородить дорогу.

— Нет, нет! — срываюсь на хрип. — Никогда больше не смей ко мне прикасаться!

Разворачиваюсь и бегу.

Бегу от елки и запаха миндаля.

От слишком ярких витрин, от цветового взрыва, вдруг снова наполнившего мой черно-белый мир.

От мужчины, который это сделал.

Но, конечно, на самом деле бегу от того, от чего больше никогда в жизни не смогу скрыться — от преступления, за которое мне не стыдно.