Глава десятая: Дан

В мире состоятельных людей мужики в тридцать пять обычно выглядят более-менее типично — некоторые обрастают жирком, некоторые — ипотеками и детьми. Но мой контингент схож в основном — они сходят с ума и начинают скупать спорткары и молодых любовниц.

В свои тридцать пять я такой потребности уже не ощущаю, потому что для меня этот период закончился еще лет пять назад, и сейчас от него осталось только неприятное и отдающее гарью, как перегретое моторное масло, послевкусие. Когда мне было двадцать и я только-только начинал осознавать себя и чем хочу зарабатывать на жизнь, я еще не визуализировал вот эту точку, но даже в самых смелых фантазиях не представлял, что буду отмечать его на снятом в формате «все включено» острове, куда прилечу на арендованном джете, чтобы распить бутылку коньяка, которой лет больше, чем мне.

Если бы не одно «но».

Я заперт в этих ёбаных райских декорациях с женщиной, которую до безумия хочу, и ее мужем, которого, сука, до сих пор считаю братом.

Вечер на атолле в самом разгаре, хотя уже ощущается тяжелым одеялом. Обслуга свалила еще два часа назад, оставив после себя стерильную роскошь: навес, столы с каким-то запредельно дорогим фарфором и огромную каменную чашу, в которой лениво, почти не шевелясь, горит огонь. Из скрытых динамиков льется ритм босса-нова — ненавязчивый, ритмичный, как пульс у человека под кайфом.

Я сижу, откинувшись в плетеном кресле, чувствуя пятками остывающий песок. Виски уже не помогает, хотя я влил в себя давно непозволительную дозу. Лед растаял, превратив его в какую-то мутную и почти лишенную вкуса дрянь, но я продолжаю ее глотать, просто чтобы занять руки. Или рот.

Татариновы сидят напротив.

Андрей расслаблен, светится какой-то внутренней сытостью. Постоянно касается Юли — то приобнимет за плечи, то бросит ладонь ей на колено. А она льнет к нему, как будто даже непроизвольно. Словно вместо Андрюхи тут ее личный центр гравитации.

Бесит.

Мешает дышать.

Не дает ни на секунду расслабиться.

Каждый раз, когда Андрей касается ее живота — осторожно, почти благоговейно — мои внутренности словно проворачивают через мясорубку.

Это даже не ревность — с ней я за шесть лет уже кое как научился сосуществовать, и даже подавлять, иногда — расчленять убийственными аргументами.

Сейчас я чувствую физиологическую непереносимость — никакая часть моей головы не в состоянии увидеть в Юле «будущую мать», потому что я до сих пор вижу в ней женщину, об которую однажды очень жестко споткнулся — и по ебучему стечению обстоятельств она стала женой моего лучшего друга. Рассуждать о том, у кого из нас — меня или Андрея — больше прав ее любить, можно долго, но сути это все равно не изменит.

— Даня, ты меня совсем не слушаешь, — немного обиженный голос Оли вырывает меня из созерцательного транса.

Она сидит рядом, привычно жмется к моему плечу. Вся такая «мудрая» и понимающая. Последние недели ведет себя идеально — не пилит, не спрашивает, почему я часами молчу, просто светит своей тихой радостью. Подстраивается под мое настроение, как подсветка в моем «умном доме» — всегда четко улавливая, сколь нужно, чтобы не раздражать.

В целом, правильная стратегия.

С кем-то другим.

А меня уже с души воротит, сейчас — особенно сильно.

Не срываюсь только потому, что моя пухлая училка ни в чем не виновата, и ее детская радость от каждое мелочи, пожалуй, слегка меня забавляет. Без этого мои тридцать пять окончательно бы протухли.

— Я тебя очень внимательно слушаю, — выдавливаю из себя улыбку. На Олю не смотрю, но слегка поглаживаю ее по затылку, как верную ласковую зверушку. — Так что там за школьная ярмарка намечается? Очень увлекательно. Продолжай.

Оля осекается, сжимает мои пальцы, пытаясь найти во мне хоть какой-то отклик.

Но я пуст, как тот риф в паре сотен метров от берега — твердый, соленый и мертвый внутри.

И чтобы ожить — достаточно было бы просто одного слова. Не училкиного — ей такая «магия» не по зубам.

Разглядываю Ю, надеясь пересечься с ней хотя бы взглядом. Она сидит, чуть отклонившись назад, ее шелковое белоснежное, как у невесты платье, идеально ласкает тонкую фигуру. И она, конечно, без лифчика. Я подношу стакан к губам, чуть скашиваю взгляд на Андрея — он о чем-то болтает с Олей — она, наконец, нашла благодарные свободные уши, которые готовы слушать с вежливостью и даже интересом.

Мой собственный интерес примагничивается к декольте шелкового белого платья.

Такого тонкого, что я могу разглядеть рельеф ареол.

Рот наполняется слюной.

Зубы клацают об стакан, потому что в воображении я смыкаю их вокруг этих маленьких пиков, слегка оттопыривающих ткань.

Блядь.

Приходится отвернуться и подумать о какой-то хуйне, потому что ситуация скоро превратится в абсурдную. И опасную. Но меня, как обычно, хватает максимум на несколько минут — когда рядом Юля, я могу смотреть только на нее.

Ее ступня продолжает отбивать ритм босса-новы — раз-два, раз-два-три, и снова...

Импульс бьет в голову быстрее, чем срабатывают внутренний «ручник» и подушка безопасности. Встаю, отставляя стакан так резко, что звук привлекает к этому жесту слишком много почти театрального внимания.

— Хватит заниматься геноцидом лобстеров, Ю. Пошли танцевать.

Андрей приподнимает бровь, улыбаясь своей этой «а не пошел бы ты на...?» улыбкой. Иногда мне кажется, что он все понимает — это же, блядь, так очевидно? Но потом вспоминаю, что я тот еще профессиональный пиздюк — и слегка расслабляю булки.

— Юла, иди, если хочешь, а то именинник сейчас начнет кусаться от скуки.

Она медлит секунду. В офигенных прозрачно-голубых глазах — легкое недоверие и капля раздражения.

Юля знает, что я перегибаю палку. Чувствует, что я взвинчен. Но все равно встает.

Мы выходим на утоптанный песок, чуть в сторону от стола. Костер бросает на ее лицо мечущиеся тени, делая его абсолютно, блядь, прекрасным. Я кладу руку на все еще тонкую талию, и меня моментально прошибает острой, рвущейся через край похотью — ее кожа обжигает кончики пальцев даже через ткань. Ладонью второй руки перехватываю ее пальцы — Юля держит дистанцию. Между нами — сантиметров пятнадцать «приличия», но я их не признаю и притягиваю ее ближе.

Чуть сильнее, чем положено другу. Чуть наглее, чем позволяет ситуация.

— Ты слишком напряжена, — шепчу ей на ухо, наклоняясь так низко, что улавливаю аромат ее кожи — она не использует парфюм, по крайней мере здесь, на острове, но от нее едва уловимо пахнет океаном, горячим песком и кокосовой сливочной мякотью. Хочется прихватить зубами тонкую кожу за ухом, в том месте, где торчит веточка тропического цветка, которым Ю украсила волосы. — Или дело в чем-то другом?

— Малинин, не начинай. — Она говорит тихо, но в голосе чувствуются хорошо знакомые мне предупреждающие нотки.

Обычно после этой интонации мое желание переть бульдозером сразу укладывается в гроб, но сегодня оно сопротивляется изо всех сил. Возможно, дело в количестве выпитого, или в том, что с каждым днем ее беременности, я все отчаяннее пытаюсь вскочить в последний вагон поезда, который уже и так не догоняю.

— Я же ничего такого не сказал, — пытаюсь улыбнуться, пока незаметно сжимаю пальцами ткань платья на ее талии. Хочется растереть ее в пыль, чтобы добраться до голой кожи.

— Разве? — Юля пытается слегка отстраниться, но то ли мои грабли слишком отчаянно в нее вцепились, то ли, может, она не так уж сильно старается, но расстояние между нами не увеличивается, оставаясь таким же плотным. — По-моему, ты сегодня целый день за языком не следишь.

— Использую на всю катушку свое священной право именинника творить хуйню.

— Оля от этого явно не в восторге.

— Плевать я хотел на Олю. — Я еще сильнее прижимаю ее к себе, чувствуя, как живот Юли — тот, в котором сейчас растет «наследие» Андрея — касается завязок на моих пляжных чиносах.

— Настолько плевать, что притащил ее на край света на частном джете? — Юля наконец-то поднимает голову, смотрит на меня с прищуром — то ли ироничным, то ли злым.

Или, может...

— Ты ревнуешь, Ю?

— Господи, Малинин, снова одно и то же. — Она пытается отстраниться, но я не пускаю. Пальцы впиваются в ее талию так отчаянно, что я слишком поздно замечаю мелькнувшую между бровями складку и искривленный уголок рта. — Мне больно, Дан. Прекрати.

А знаешь, как мне больно, Ю?! Как я заебался все время натыкаться на забор с надписью «смотри, но не трогай»?!

Нужно сбавить обороты — я не настолько бухой, чтобы не понимать, что мои грубые лапы могут оставить на ней синяки. Но именно поэтому — трогаю Ю именно так. Хочу оставить на ней следы, чтобы, когда пойдет трахаться с Андреем и он тронет ее там, вспышка боли напомнила ей обо мне.

— Ты хотя бы иногда вспоминаешь? — Я нарочно разворачиваю ее так, чтобы она смотрела на меня — лицом к океану. То, что мы делаем, на танец едва ли похоже, скорее на топтание на месте, хотя Юля старается придать этой бессмыслице подобие ритма.

— Прекрати немедленно, — хмурится она. Глаза, от которых у меня шесть лет назад окончательно и бесповоротно протекла крыша, смотрят с раздражением и чем-то еще, что Юля очень старательно прячет. — Думаешь, раз ты напился, то правила перестали работать?

— Ты так трусливо уходишь от ответа, Ю.

— Просто даю тебе последний шанс сохранить лицо. Тебе тридцать пять, Дан, пора бы научиться проигрывать достойно.

— Может, я ничерта не проиграл, а просто держу паузу и жду, когда ты перестанешь отрицать очевидное? — Опускаю взгляд на ее губы. Едва ли не стону от нестерпимого желания впиться в них своими, воскресить в памяти вкус ее поцелуев. Даже если после этого Андрей утопит меня в океане.

Похуй.

Хочу присвоить ее себе — забрать ее запах, ее тело, тепло и голос.

Фолю по-черному, опуская руку чуть ниже ее талии, почти касаясь бедра. Хочется медленно-медленно собирать податливую ткань, пока пальцы не коснутся голой теплой кожи.

— Ты обещал, Малинин, — еле слышно, обдавая мои губы горчим злым шепотом, говорит Юля. — Ты обещал, что мы все забудем!

— Я...

Спотыкаюсь, чувствуя виском тяжелый взгляд.

Андрей перестал трепаться с моей училкой, поднялся и стоит смотрит на нас, уже не улыбаясь. Сейчас лицо моего названного брата похоже на кусок гранита — редкое явление, потому что обычно Андрюха улыбчивый и добродушный, как долбаный золотистый ретривер.

Он не двигается, просто смотрит.

Юля толкает ладонью мое плечо — я и так не слишком крепко стою на ногах, поэтому податливо отшатываюсь.

Для Андрея это как будто тот самый сигнал, чтобы в несколько шагов преодолеть расстояние между нами, и когда оказывается рядом — воздух, несмотря на жару, становится колким. Лицо Оли за его спиной, выглядит так, словно он и правда поделился желанием утопить именинника.

— Дан, по-моему, ты перебрал. — Рука, ложащаяся мне на плечо, весит как будто тонну. — Моя очередь танцевать с женой.

Юлю из моих рук Андрей забирает не грубо, но безапелляционно.

Тепло ее тела исчезает, вытекает свозь мои пальцы, как песок. Еще судорожно сжимаю их, пытаясь удержать хотя бы последние крупицы, но в ладонях ощущается только проклятая пустота.

Отхожу, уступая им «площадку», хотя места здесь — завались.

Делаю неустойчивый шаг назад, прочесываю волосы, улыбаясь как придурок.

Или, скорее, как клоун, который всю жизнь хотел играть Гамлета, а не рыдать фонтанчиками из фальшивых, приклеенных под веками слезных желез.

Андрей притягивает к себе Юлю — по-хозяйски, властно, закрывая ее от меня своей широкой спиной.

Они начинают двигаться — танцуя так, как диктует ритм.

Расходятся и сходятся, угадывают друг друга, подстраиваясь.

Трахаешься с ним ты так же, Ю?

Уговариваю себя закрыть глаза и не смотреть, но сегодня вот такой день — день, когда я намеренно причиняю себе боль.

Юля кружится — и дает Андрею притянуть себя максимально тесно, так, что ее спина вдавливается в его грудь. И ниже — тоже плотно.

На секунду я замечаю ее брошенный в мою сторону взгляд.

Готов поклясться, что делает это специально — чтобы видел, чтобы не забывал, где мое место.

В ВИП-ложе, но всегда — только в зрительном ряду.

Я возвращаюсь к столу и валюсь в кресло, вытягивая ноги на всю длину. Оля оказывается рядом как раз в тот момент, когда тянусь за стаканом, и аккуратно отодвигает его на другой край стола. Хмыкаю, но не злюсь — наверное, ее стоило бы взять только ради голоса моего разума и совести.

— Все хорошо? Мне показалось, что... — Она говорит сбивчиво, слегка напряженно и как обычно, через затяжные паузы. Похоже на писк летающего где-то рядом комара, который становится то громче, то тише, но не раздражает.

— И что тебе показалось?

— Что Андрей... немного... расстроился.

Мой взгляд следит за танцующей парочкой.

Вместе они похожи на заставку в финале какого-то идеального фильма о любви, не хватает только замка Диснея на заднем фоне и поющих жуков. А я здесь словно только массовка, тот самый «друг семьи», которого приглашают, чтобы заполнить пустоту за столом.

В тридцать пять у меня есть доход, который приносит десятки тысяч евро, автопарк из тачек, о которых другие могут только мечтать, имя и репутация человека, к которому приходят люди в костюмах из высоких кабинетов.

И у меня нет ничего.

Если завтра я сдохну, от меня останутся только куски железа в гараже и счета в банках.

И никто обо мне не поплачет.

А самое хуевое, что единственная женщина, ради которой я хотел бы что-то круто изменить в своей жизни, сейчас танцует с законным мужем и скоро станет... матерью.

Понятия не имею, сколько времени проходит, но кажется, все снова танцуют и болтают, и пьют. Когда взгляд в следующий раз фокусируется на декорациях вокруг, Юли и Андрея за столом уже нет, огонь в чаше почти догорел, а угли стали серыми от толстого слоя пепла.

— Давай пойдем на виллу? — Оля сидит у меня на руках, обнимает за шею, и я чувствую ее сопение где-то в районе уха.

Обычно мне это приятно вне зависимости от исполнительницы, но сейчас совсем ничего не чувствую. Нужно было прекращать бухать еще пару стаканов назад.

Я слегка отодвигаюсь от нее, стараюсь сгладить отстраненность поглаживанием по подбородку и легким чмоком в губы. Реально нихуя не чувствую, как будто парализовало, но не в каком-то конкретном месте, а всего целиком. Было бы правильным сказать ей, что она просто как пластырь на моей открытой ране, и что никогда не станет кем-то большим, даже если выучит все на свете женские уловки, станет самой мудрой, понимающей и терпеливой.

— Иди спать, Оль, — вместо этого говорю я. Почти ласково.

— Не хочу спать одна, — трясет головой моя пухлая училка.

— Я скоро приду. Просто хочу допить свой юбилей в одиночестве.

— Даня...

— Иди, — на этот раз мой голос звучит как щелчок кнута.

Оля встает. У нее дрожат губы, но она слишком «мудрая», чтобы устраивать сцену. Вместо истерики она просто уходит, бросив на меня не то чтобы осуждающий, но обиженный взгляд.

Я остаюсь один, и продолжаю пить — первый раз настолько много.

Представляю, как они там сейчас — он ее уже раздел? Обнимает? Трогает? Целует в живот, в котором растет его ребенок?

С днем рождения, Малинин.

Ты получил все, что хотел. Кроме того, что тебе действительно нужно.