Глава восемнадцатая: Андрей

— Лена, я еще раз повторяю: бюджет оборудование для Центра на Вокзальной не обсуждается. Если они пытаются всунуть нам китайские аналоги под видом немецких — разрывай контракт. Да, прямо сейчас. Мне плевать, что сегодня тридцать первое декабря. У них было два месяца на выполнение обязательств.

Я веду машину, стараясь не отвлекаться от дороги, но звучащий рядом голос Юли стальной иглой впивается в мозг. Она сидит на соседнем пассажирском сиденье, уткнувшись в экран стоящего на коленях ноутбука. Говорит по телефону, листает какие-то таблицы и даже успевает что-то по ходу дела редактировать.

По работе она сегодня говорит большее, чем со мной. В разы.

Тридцать первое декабря. Десять утра. Мы едем на традиционные семейные выходные в большом татариновском кругу. Я думал, что город меня раздражает из-за обилия праздничных декораций — гирлянд, мишуры и людей с охапками подарков. Но как только выехали на трассу, на смену раздражению на голову упала тяжеленная усталость.

Тянусь, чтобы взять оставленную в подстаканнике термокружку с кофе, и намеренно задеваю пальцы Юльки, когда она в этот же момент тянется за своей.

У нее снова ледяные костяшки. И вся она — Снежная королева.

Меня пробирает до печенок, хочется остановить тачку у обочины, сгрести жену в охапку и греть, пока не оттает и не станет снова моей любимой вредной девочкой.

Но в ответ на наш микроскопический контакт, Юла одергивает руку и бросает в меня слегка рассеянный взгляд, как будто хотела разозлиться, но в последний момент передумала.

Покричи, Юль, если легче будет — ори на меня сколько влезет, только, блядь, не копи в себе!

Но она ждет, пока заберу свой стакан первым и только после этого снова тянется за своим. Хирургически точно отмеряет паузу.

— Юль, может, отложишь? — Стараюсь, чтобы мой голос звучал без надрыва, как раньше, но проклятая душащая забота все равно здесь — и Юля от нее ожидаемо морщится. — Успеешь после праздников. Новый год все-таки.

— У меня очень жесткий дедлайн в этот раз, Андрей. — Жена отворачивается, делает какую-то пометку в планшете. И дальше продолжает, уже не отрываясь от экрана ноутбука: — Ты ведь сам говорил, что мне нужно «отвлечься». Вот, я отвлекаюсь.

Сжимаю руль чуть крепче, чем нужно.

Когда я говорил, что ей нужно «отвлечься», то совсем не имел ввиду бетонный бункер под названием «работа», в котором она спрячется от меня, как от ебучей радиации. Но в последнее время мне все чаще кажется, что Юла прекрасно все понимает. Просто ей там, в изоляции от внешней жизни, спокойнее.

Или, возможно, в изоляции от меня? Допускаю и такой вариант.

Рождественская неделя была похожа на затянувшийся эксперимент по выживанию в вакууме. Мы провели Рождество в нашей квартире, вдвоем. Я пытался устроить праздник: заказал еду из ресторана, купил вино, зажег свечи. Даже притащил елку — маленькую, но живую, и целую коробку разноцветных пряников на лентах, надеясь, что мы вдвоем ее украсим.

Юлька на них даже не взглянула, а на все мои старания просто вежливо улыбалась и хвалила как будто заученными из дерьмового бабского паблика фразами: «Какой ты молодец, Андрей», «Чтобы я без тебя делала» и в таком духе. Каждый раз, когда я пытался приблизиться, сесть рядом или хотя бы просто взять ее за руку — Юлька то замирала, словно боялась привлечь внимание хищника, то просто вежливо отстранялась.

Секс из нашей жизни тоже исчез. В некоторые моменты мне начинает казаться, что насовсем. После ее возвращения из больницы, между нами не было ничего, вообще. Примерно на третьей неделе я вдруг понял, что ей некомфортно спать со мной в одной кровати. Спросил, что не так — жена вежливо попросила не спать… голым. Хотя с момента, как мы стали жить вместе, еще до свадьбы, это было чем-то вроде аксиомы. Из ее домашней одежды исчезли шелковые комбинации и сексуальные полупрозрачные комплекты — теперь Юла кутается в огромные бесформенные свитера и похожие на мешки штаны. Будто пытается спрятать от меня свое «испорченное» тело. Будто хочет стать невидимой.

Даже сейчас, в машине, на ней какое-то похожее на чехол от самолета черное вязаное то ли платье, то ли комбинезон — оно настолько объемное, что ни черта не разобрать. Я ее голой, блядь, не видел уже несколько месяцев! Не трогаю, уважаю ее попытку переварить боль, хотя от воздержания иногда так жестко клинит, что не спасает ни зал, ни бассейн, ни даже жесткие утренние пробежки до боли в легких. Но сколько бы я ни старался дать понять, что я люблю ее любую, что мне срать, даже если, блядь, она больше не родит — Юля как будто с каждым днем отходит на еще один шаг назад.

Наверное, можно смело сказать, что со мной живет не женщина, а функция кризис-менеджера.

— Почти приехали, — говорю я, когда впереди показываются тяжелые кованые ворота родительского дома. Просто озвучиваю факт, потому что весь остаток дороги Юла больше ни на минуту не отрывала взгляд от экрана. Сбрасываю скорость. — Юль, слушай, если не хочешь, то можно повернуть назад. Даже сейчас.

Когда стало понятно, что жена с моей семьей — скорее, только с матерью и ее бесконечными тетками и сестрами — не уживается, пришлось искать компромисс. В итоге, мы разделили — Рождество всегда празднуем дома, сами, а на Новый год на день едем к моим. В этом году я заранее предупредил семью, что мы, скорее всего, не приедем. Но Юля сама начала собираться и на мой закономерный вопрос, точно ли она этого хочет, как будто даже очень искренне удивилась: «Да, конечно, у нас же традиция — это твоя семья». Я попытался мягко ее отговорить, но вместо этого напоролся на сердитый взгляд.

Но если даже сейчас она вдруг передумает — я без разговоров разверну машину.

Юля не просит. Спокойно закрывает крышку ноутбука и смотрит на меня своими охуенными, как прозрачное зимнее небо, глазами:

— Все хорошо, Татаринов. Я хорошая жена и не буду просить тебя ничем ради меня жертвовать, тем более — семьей.

В ее голосе нет сарказма. Только констатация факта, которая бьет меня под дых сильнее любого обвинения. Я не знаю, к чему это и может ли быть простым совпадением, но за последние дни это уже второй или третий раз, когда жена возвращает нас к самой первой ссоре, когда я в сердцах и на эмоциях сказал, что не хочу выбирать между женщиной и семьей. Правда, не хочу, но за шесть лет супружеской жизни, не раз корил себя за то, сказал это слишком в лоб и именно тогда. Сейчас, кажется, между Юлой и Татариновыми — выбрал бы ее.

Ворота медленно отползают в сторону.

В отличие от нашей квартиры, где в этом году почти нет никакой праздничной атрибутики, дом родителей похож на пряничную избушку с кучей иллюминации, украшенными даже во дворе елками и огромным венком на входной двери. Юля почти не смотрит на все это и поскорее проскальзывает внутрь, почти сразу падая в объятия Ани — моя младшая сестра по старой традиции всегда встречает нас первой.

Внутри пахнет выпечкой, мясом и разговорами, которые — жопой чувствую — были в том числе и о нас. После аварии и новости о потере ребенка, я поставил вопрос ребром — никаких соболезнований и сочувствия моей жене, никаких звонков и любых других вещей, которые могут ее потревожить или расстроить. Не уверен, что она даже с Анькой общалась на эту тему, хотя они вроде как неплохо ладят. Сегодня я почти с порога бросаю взгляд на показавших носы бесконечных материнских родственниц, которые тут же вроде как «случайно» всей толпой выходят нас встречать.

— Можешь подняться наверх, — притягиваю Юлю к себе, целуя в висок. — Не обязательно оставаться на все эти церемонии.

Она мотает головой и на удивление спокойно встречает мою мать. На фоне Юльки в черном, вся эта толпа родни реально похожа на цыганский табор. Мать вроде бы улыбается, но у меня от этой улыбки, как в детстве, неприятно крутит в животе, потому что никогда не поймешь — похвалят после нее или выпишут подзатыльник.

— Юлечка, деточка... — Мать обнимает Юлу и моя жена непроизвольно замирает. — Совсем прозрачная стала. Ты ешь хоть что-нибудь? Андрей, ты куда смотришь? Девочка тает на глазах!

— Здравствуйте, Эльвира Багировна, — Юля улыбается. Вижу, что теткам ее улыбка явно не по душе, а у меня сердце кровью обливается, потому что знаю, чего ей это стоит. — Андрей меня буквально на руках носит. Не ругайте его. Просто работа.

— Работа не убежит, а здоровье — одно. — Мать качает головой, перекладывает на плечи Юли свою любимую вязаную шаль и уводит в гостиную.

Аня остается стоять рядом со мной и несколько первых секунд мы просто смотрим друг на друга, обмениваясь одним на двоих вопросом: «Что это сейчас было?»

— У вас все хорошо? — Сестра подползает под мою руку, чтобы обнял ее, как в детстве и чмокнул в макушку.

У нас нихуя не хорошо, но я понятия не имел, что до такой степени плохо.

Потому что окончательно перестаю понимать, что происходит и куда делась моя жена, которая не осталось бы в компании моей матери даже под угрозой линчевания. Сейчас она ведет себя почти как примерная невестка — слышу что в ответ на разговоры о том, что нам срочно нужно съездить в отпуск, даже соглашается. Нахваливает красивую елку и как украшен дом.

— Юле сейчас очень непросто, — уклончиво отвечаю на вопрос сестры.

— Подари ей собаку, — предлагает сестра. — Животные хорошо снимают стресс.

— Ну какая собака, Ань? Нас неделями дома не бывает.

— А ты подари ту, которая помещается в сумку.

Я собираюсь сказать, что до этой минуты был уверен, что у моей жены нет сил не то, что на нового хвостатого члена семьи, но даже на меня, но мысль перебивает знакомый мужской голос со стороны гостиной, тонущий во взрыве хохота.

Внутренности скручивает максимально хуевое предчувствие.

— Малинин здесь?

Наверное, у меня что-то конкретно не то с лицом, потому что Анька озадачено хмурится, прежде чем ответить слегка удивленным:

— Ну-у-у… да, Новый год же.

Да, Новый год и Татариновы всегда полным комплектом, а Дан — тоже семья, и как бы там ни было, а за все эти годы он только раз его пропустил, и то, потому что из-за нелетной погоды закрыли аэропорт и он не смог вылететь из Торонто.

Я захожу в комнату, инстинктивно оценивая расположение Юли и Дана.

Чувствую себя ревнивым говном, но к глотке подкатывает такая горькая желчь, что кажется — сейчас начнет хлестать фонтаном из глаз.

Гостиная у моих родителей без преувеличения, огромная, разделенная на несколько зон. Юлю мать оккупировала в дальнем углу, в зоне с диванами и креслами, и мои тетки наперебой пытаются накормить ее разными восточными сладостями и закусками. Малинин на ковре возле камина — играет с племянниками в дженгу. Он не сразу меня замечает, и у меня есть секундная фора, чтобы оценить взгляд, который Дан бросает в сторону Юльки. Вроде бы ничего такого — он тут же отворачивается, корчит злобную рожу и с усердием выталкивает из пирамиды один из брусков. Но меня, блядь, кроет от желания схватить его за шиворот, встряхнуть и спросить, какого… вообще происходит и почему он смотрит на мою жену так, словно она его собственность?!

Сжимаю челюсть, все еще отчетливо помня его удар.

Не будет преувеличением сказать, что в том больничном коридоре сдохла наша тридцатилетняя дружба. И я меньше всего ожидал увидеть Малинина здесь, в доме моих родителей, как будто вообще нихуя не случилось.

Я здороваюсь с отцом, Тимуром, по-очереди целую племяшек. Иду к Юльке и притягиваю ее к себе, буквально выдергивая из разговора. Хочется сжать накрепко, чтобы срослись и стали одним целым, как сиамские близнецы.

Юлька, я тебя так люблю… Юлька…

— Все хорошо? — Упираюсь лбом в ее лоб, вынуждая посмотреть мне в глаза. Сжимаю лицо ладонями, растираю большими пальцами ее прохладные бледные щеки. На ней сегодня ни капли косметики и она реально кажется прозрачной, хрупкой, как стеклянная фигурка балерины на елке. — Можем прям сейчас подарки вручить и домой.

Она улыбается и медленно мотает головой. А потом взгляд соскальзывает мне за спину — и прежде, чем жена успевает спрятаться в свою безопасную раковину, успеваю заметить, как резко и широко дергаются крылья ее носа.

— Привет, Андрей, — голос Дана вынуждает повернуться и крепче притянуть Юльку к своему боку. Теперь она ощущается какой-то оцепеневшей. — С наступающим, Ю.

Он делает шаг к нам, протягивает ладонь для рукопожатия.

Я, с трудом проглотив желание оторвать ему руку вместе с плечом, отвечаю.

— Не знал, что ты будешь, — стараюсь, чтобы голос звучал ровно, но получается плохо. — У тебя же там, вроде бы, какая-то важная тачка на горячий выкуп стояла…

Ни про какую тачку я ни черта не знаю, само собой, да и откуда бы, если мы не общаемся уже несколько месяцев? Это мой способ сказать бывшему лучшему другу, что его здесь, блядь, просто не должно быть.

— С тачкой все в порядке, — расслабленно усмехаясь, подыгрывает Дан. — Решил, что без меня здесь будет невесело и невкусно, и пообещал маме Эльвире, что съем все ее янтыки.