Глава девятнадцатая: Юля

Вспышка сухого бенгальского огня на секунду слепит глаза, рассыпаясь вокруг шипящими золотыми иглами.

— Пять минут! Почти двенадцать! Тима, открывай шампанское! — звенящий голос Ани перекрывает гул голосов в гостиной.

Я с трудом подавляю желание схватить с дивана плед, укрыться ним с головой, как будто я в домике. Вместо этого просто улыбаюсь и пошире распахиваю душу, пытаясь впитать хотя бы каплю царящего вокруг новогоднего оглушительного хаоса. Все еще не теряю надежду, что случится короткое замыкание и случится тектонический сдвиг моих внутренних, мешающих жить установок.

Татариновы празднуют Новый год так, как привыкли. Так, как его празднуют все нормальные большие дружные семьи: шумно, сыто и с размахом, который почти что меня оглушает. На огромном столе нет свободного места от закусок, мяса и традиционных татарских блюд. В воздухе стоит запах запеченного гуся, мандаринов и крепких парфюмов бесконечных теток Андрея по материнской линии.

Здесь шумно и весело, мне приходится периодически делать вид, что я присутствую не только в качестве болванчика, и чокаться, выцеживая какие-то подходящие слова. Хотя кажется, что если перестану кривляться и буду просто стоять с постным лицом, это все равно мало что изменит — на меня здесь и так смотрят, как на экспонат после реставрации.

Больше всего на свете я бы хотела провести Новый год дома: лежать под тяжелым одеялом в темной квартире, уткнувшись носом в подушку, и делать вид, что этого дня просто не существует в календаре. Но ради Андрея взяла себя в руки и сама настояла на поездке. Не хотела, чтобы в новогоднюю ночь муж сидел со мной в гробовой тишине, словно возле смертного одра — достаточно того, что по такому сценарию мы провели Рождество и пару дней выходных. Андрей заслуживает нормальность.

Но нормальность не склеивается.

Андрей сидит справа от меня, иногда поглаживая по бедру. Теплая тяжелая ладонь ощущается до боли родной, но сейчас даже эти лишенные сексуального подтекста касания все равно заставляют меня вздрагивать и непроизвольно крепче сжимать колени. Время от времени он подкладывает в мою тарелку лучшие кусочки, которые я проглатываю из благодарности, потому что не чувствую ни вкуса, ни голода.

Делаю хотя бы какой-то минимум, надеясь перекрыть чувство стыда. Тяжелое и плотное, как целлофан, через который до меня не доходит воздух. Потому что каждый раз, когда ловлю в его взгляде нежность, когда его губы беззвучно спрашивают: «Все хорошо, Юла?», хочется начать мотать головой и орать, что на самом деле все очень плохо.

Что я самое ужасное в мире существо, потому что вместо того, чтобы пытаться поддержать мужа, разделить общую боль и спасать наш брак — я сижу здесь и в голове у меня только рождественская площадь, елка и... Дан.

Малинин сидит по диагонали от меня, у самого края стола.

В мою сторону он демонстративно не смотрит, хотя казалось бы, мог хоть раз повернуть голову просто случайно. Смеется над шутками Тимура, подыгрывает отцу Андрея, чокается со всеми подряд, но я физически, каждой клеткой кожи ощущаю его присутствие. Огромный праздничный стол между нами похож на оголенный провод под напряжением.

Прошла неделя, мне даже начало казаться, что я почти осознала, пережила и забыла тот поцелуй. Свыклась с тем, что его горькие и холодные от мороза губы были просто слишком кстати для моей надломленной психики. Что это было даже не преступление против шести лет брака, а так... глупый импульс, гормональная бомба.

И наивно верила, что после моего категорического нежелания с ним разговаривать, Дан к Татариновым не приедет.

Но он здесь.

И все мои попытки откреститься от случившегося превращаются в пепел.

— С Новым годом! Ура! — Гостиная взрывается криками, хлопками пробок и звоном хрусталя.

Андрей обнимает меня за плечи, целует в висок.

— С Новым годом, Юла. — Незаметно для остальных, достает что-то из кармана брюк и украдкой вкладывает мне в ладонь. — Я люблю тебя, Юлька. Мы справимся.

Пока все напролом несутся распаковывать подарки — под большой мохнатой елкой их, без преувеличения, гора — разглядываю маленькую бусину-шарм из чернёного серебра. Это не классическая «Пандора», а ее менее раскрученный, более брутальный и сказочный аналог с троллями, феями и драконами. Мы купили пару браслетов и бусин в фирменном магазине в Дании примерно через год после свадьбы, и с тех пор время от времени дарим друг другу маленькие бусины-сюрпризы. Хотя в последнее время это скорее традиция — оба браслета чаще «украшают» вазочку на моем туалетном столике, чем наши запястья.

Бусина довольно тяжелая, похожая на домик крошечной феи внутри мухомора.

Я очень давно хотела именно такую, но она всегда был «Sold-out». Не знаю, чего Андрею стоило ее раздобыть, но впервые за кучу времени, чувствую в груди согревающее тепло.

Крепко сжимаю ее в кулаке, прижимаюсь лбом к плечу мужа.

— Прости. — Ужасно, адово стыдно. — А я ничего тебе не купила.

— Фигня. Нравится?

— Очень.

Он хочет сказать еще что-то, но Эльвира Багировна все-таки забирает его, чтобы вскрыть приготовленные специально для него коробки. В доме становится душно до дурноты и я, старясь не привлекать внимания, выскальзываю наружу.

Мне просто жизненно необходим глоток воздуха.

Выхожу на веранду, наслаждаясь ударившей в лицо прохладой и валящими крупными хлопьями снега, который засыпает дорожки и голые кусты хризантем. Прислоняюсь лбом к холодному деревяному столбику и, прикрыв глаза, наконец-то выдыхаю праздничное притворство.

За моей спиной тихо шелестит дверь.

Я не оборачиваюсь, потому что узнаю шаги.

Сердце заходится — и останавливается, едва не разрывая легкие слишком резкой сменой ритма.

— Ю.

В полумраке веранды лицо Малинина кажется непривычно жестким.

— Уходи, Дан, — я нарочно не поворачиваюсь в его сторону. Голос кажется достаточно твердым, чтобы спровадить любого.

Кроме него.

— Не уйду. — Малинин делает два быстрых шага, оказываясь почти впритык ко мне. От него пахнет колой и сигаретами, которые он сегодня курит чаще обычного, и поцелуями, которые мешают мне думать и говорить правильно. — Хватит от меня бегать, Ю.

— Ты повторяешься.

— Потому что повторяешься ты. Перестань делать вид, что тебе тут ок.

— Мне правда ок. — Я одергиваю локоть, когда кажется, что Малинин собирается сомкнуть на нем пальцы. А когда понимаю, что он просто цепляется в перила, чувствую ужасный стыд. Веду себя, как истеричка.

Дан достает сигарету, закуривает.

Опирается предплечьями на перила, задумчиво выпуская дым уголком рта.

— Давай свалим отсюда, Ю, — он слегка мотает головой, стряхивая запутавшиеся в волосах снежинки. — Не обязательно же сразу в койку прыгать. Можно начать просто с кофе и парных зубных щеток. Хочешь, отдам тебе всю гардеробную?

Малинин — тот еще модник, так что для него это не просто щедрое предложение, а почти что священнодействие. Я на мгновение теряю берега, воображая, как мы вместе будем перетаскивать его хипстерские футболки и худи, и сколько раз успеем поругаться, прежде чем отвою хотя бы одну секцию.

Я запускаю пальцы в скрытый карман моего похожего на паранджу платья, нащупываю подаренную Андреем бусину — и моментально трезвею.

— Если ты не закроешь рот, Малинин, мы с тобой расстанемся очень неэкологично.

— Расстанемся, блядь?! — Он все же хватает меня за локоть, рывком поворачивает к себе.

Инерция толкает меня ближе, но я успеваю выставить руку и толкнуть его в грудь. Под пальцами ощущается летящее в галоп сердце — сумасшедшее, отчаянное.

Обживающее мой ледяной кокон даже через одежду.

— Я не собираюсь с тобой расставаться, Ю! — А прямо сейчас он, видимо, не собирается понижать голос. — Я, блядь, люблю тебя! Шесть ебаных лет, Ю! Прикинь, да? Я тебе напиздел, когда согласился на твое «забыли-проехали». Нихуя мы с тобой не забыли, Юля! Ни одного долбаного дня не забыли!

Я отшатываюсь, оглушенная слишком сильным признанием.

Хочу униженно попросить пощады, сжалиться над моей несчастной душой, но не могу — из горла вырываются только асматические всхлипы.

— Там, — Дан выразительно тычет пальцем в сторону дома, — одна сплошная хуета, Юля! Может быть и красивая, но, блядь, не твоя и не моя! Не наша!

Вещи, которые он говорит, проносятся по моему телу, как кипяток.

Ошпаривают своей откровенностью.

Заставляют почувствовать острое желание задать себе все эти вопросы.

А правда это не мое? Откуда Дан может знать, если я сама не знаю?

Все это так страшно путает, что когда замечаю его очередной порыв в мою сторону, на этот раз торможу его уже резким и четким:

— Замолчи, Малинин. — Внезапно оставленная на моих плечах шаль свекрови, весь вечер ощущавшаяся гранитной плитой, становится чуть ли не единственным спасением от толчка холода в легких. Я обхватываю пальцами мягкие края, кутаясь в нее плотнее, как в броню. — Ты с ума сошел? Это дом родителей моего мужа. Твоего друга! Здесь люди, которые приютили нас обоих, отнеслись, как к родным, а мы ведем себя... просто мерзко.

— Мне плевать, — прямо и бесхитростно отвечает Дан. — Можешь думать, что я первосортное говно, Ю, но для меня это ничего не меняет. Если выбирать между тобой и всем остальным миром... то в пизду остальной мир.

Но мои слова все-таки заставляют его держать дистанцию. Вместо того, чтобы пытаться приблизиться, он зло затягивается сигаретой, на этот раз очень долго стравливая дым.

Я поглядываю в гостиную через стеклянную дверь, почему-то переживая, что если нас хоть кто-то сейчас увидит — выводы будут сделаны именно те, о которых я отчаянно пытаюсь не думать уже неделю. Хотя ничего такого, чего бы мы не делали раньше, не происходит, но жгучее чувство вины заставляет дуть даже на ледяную воду.

Но в одном Дан прав.

Нам нужно поговорить. Сейчас, даже если это максимально неподходящее место. Я хотела расстаться с ним на Рождество — но сделала только хуже. В новый год я все это брать не хочу.

Даже если... теперь потеря Малинина будет ощущаться примерно как оторванная конечность.

— Дан, мне очень жаль, что я... — Спотыкаюсь, потому что в легких внезапно не остается ни капли воздуха, и приходится начать сначала. — Мне жаль, что я дала тебе повод для неправильных выводов. Очевидно, все случившееся, было ошибкой. Большой и непростительной, и нам обоим придется как-то с ней жить.

Хотя сейчас мне кажется, что я даже в гроб лягу вместе с этим раскаленным чувством вины. Но перемалывать его я буду потом, в тех же жерновах, в которые положу и вкус нашего с Малининым поцелуя.

— Ошибка? — Дан разворачивается, ловит мой направленный в стекло взгляд и нарочно закрывает его спиной. Серые глаза превращаются в смерч. — Ты врешь сама себе, Ю. Не надоело?

— А может это ты занимаешься самообманом? — парирую я. Глотаю укор за то, что собираюсь сказать, потому что это причинит ему боль, но иначе нашу пуповину не разорвать. Теперь, когда он признался, что все шесть лет просто ждал удобного момента, я отчетливо ее чувствую — невидимую прочную связь, через которую мы подпитывали друг друга, как сиамские близнецы. Нужно собраться с силами и сделать один точный надрез. Отпустить. — Дан, я никогда тебя не любила. То, что случилось шесть лет назад, было просто стечением обстоятельств. Очевидно, ты навешал на все это свои личные ожидания. Но при чем тут я?

Он хмурится, пытается перебить, но я тараторю, не давая вставить ни слова.

— Ты же должен понимать, что оба раза, когда между нами происходила эта нездоровая связь, я была не в себе. Это же... очевидно, Малинин. Ты красивый, чертовски сексуальный и обаятельный, но я люблю Андрея. Любила его до тебя, люблю сейчас и буду любить всю жизнь.

— Пока смерть не разлучит вас, — иронизирует он, медленно, но окончательно черствея.

— Ты придумал себе фантазии не обо мне, Дан. Образ в твоей голове, поверь, очень сильно отличается от реальной женщины.

— Поверь, блядь, я знаю, Ю! Хочешь послать нахуй — шли, но не надо меня лечить психологической блевотиной!

Я на мгновение крепко, до рези в веках, зажмуриваюсь, стараясь удержать хрупкое душевное равновесие.

— Ты боишься, Юля. Просто до смерти напугана тем, что грёбаные правила больше не работают. И единственный реальный самообман — это твое «Я люблю мужа». — Он проводит ладонью по лицу, тоже явно пытаясь успокоиться. И так же, как и я — безрезультатно. — Поехали со мной. Прямо сейчас. Давай просто спокойно поговорим. Дай мне один шанс. Один шанс, Ю!

Дурацкое воображение снова подкидывает картинки в стиле романтического кино — как и правда сбежим, сядем в кафе, будем разговаривать под новогодний джаз, пить кофе с имбирными пряниками и выбирать собаку.

Только все это уже у меня было.

С Андреем. Шесть лет назад.

И теперь я точно знаю, что эти радужные картинки — не более, чем фантики, в которые завернуты конфеты-сюрпризы. Одна — со вкусом ванили, другая — со вкусом крови, а от третьей хочется блевать.

— Я никуда с тобой не поеду, — сцеживаю сквозь зубы. Не от злости, а потому что наружу рвутся совсем другие слова, которые не про нас с ним, а про мою тотальную внутреннюю пустоту. В которую мне очень хочется его бросить — как полено, чтобы снова гореть. — Ты пользуешься моей уязвимостью, Малинин. Не очень мужской поступок.

Это было крайнее средство.

Я до последнего надеялась, что оно не пригодится.

Но сейчас ввожу его нам обоим.

Делю пополам дозу дерьма, которая заставляет меня чувствовать омерзение к себе, а его — отшатнуться, словно от пощечины. Сделать шаг, но на этот раз — от меня.

Я пытаюсь с облегчением вдохнуть, но грудь словно сдавило тисками.

— Пожалуйста, Ю... — Дан всегда был очень упрямым. Всегда шел до конца. И даже сейчас, с моим ядом в крови, все равно продолжает бороться. — Не поступай так с нами.

Его голос дрожит от отчаяния. Я никогда не видела Малинина таким растерянным и уязвимым. Кажется, искренне готовым умолять. У него закончились циничные шуточки и наглые подколки, и он... словно рассыпается на куски.

Это ранит сильнее, чем его злость. Сильнее чем... все, что ранило до этого.

Проклятая пуповина не просто существует — она пустила корни глубоко внутрь.

Ее придется вырывать без наркоза.

Из нас обоих.

— Нет никаких «нас», Малинин. Я чужая женщина. Жена твоего друга. И если даже это тебя не останавливает, то я скажу еще раз — я тебя не люблю. Ты просто... друг.

На лице Малинина проступает такое выражение, будто я только что ударила его ножом в сердце и медленно провернула лезвие.

— Я тебе совсем не нужен, Ю? — тихо спрашивает он. — Правда?

Я смотрю на его губы, на маленькую родинку на щеке, на красиво загнутые ресницы, идеальные брови. Хаотично блуждаю по лицу, впитывая каждую морщинку, пока между нами полыхает последний мост.

Если хоть один из нас сделает шаг навстречу — мы оба полетим в пропасть.

— Нет, Дан, не нужен, — отворачиваюсь, глядя на падающий снег. — То, что случилось на площади... это была просто реакция. Я разбита. У нас с Андреем сложный период, мы отдалились друг от друга. Ты просто моя... анестезия. А я всего лишь твое наваждение. Ничто из этого нереально, Малинин.

Мои слова производят эффект заклинания тотальной тишины. Она такая плотная, что слышно даже легкий шелест падающего снега. Я не смотрю на Дана, но физически ощущаю, как бурлящая в нем энергия вечного двигателя резко гаснет, превращаясь в серую пустоту.

— Хорошо, Ю. — Он говорит на удивление ровно. Без злости. Без надрыва. — Я тебя услышал.

Малинин спускается по крыльцу — даже не возвращается в дом, чтобы взять пальто. Через минуту на дорожке у ворот загораются фары. Прорезая плотную снежную завесу яркими белыми лучами, «Порше» медленно трогается с места, выезжает на дорогу и растворяется в темноте.

Мне больно. Так адски, невыносимо больно, что хочется упасть на ледяной плиточный пол и выть. Я множество раз выбрасывала его из своей жизни, но всегда — не по-настоящему. Я всегда знала — и мне это страшно льстило — что он вернется, стоит только дать «зеленый свет».

Больше я звать не буду — а он больше не сделает первый шаг.

И все перегорит.

Я медленно поворачиваю голову к двери, слегка ёжась от ощущения пристального, жгущего затылок взгляда.

Андрей смотрит на меня через стекло, держа руки в карманах брюк.

Лицо перекрыто неясной тенью.

Я не знаю, сколько он там стоит. Не знаю, слышал ли наш разговор или просто видел, как Дан уходил. Впервые я совершенно не могу его считать, в то время, как собственные эмоции ощущаются максимально обнаженными.

Мы несколько минут смотрим друг на друга.

Я снова опускаю руку в карман, сжимаю серебряную бусину.

Андрей проводит рукой по волосам, вздыхает — и уходит обратно к семье, так и не сказав ни слова.