Глава третья: Оля

Я украдкой поглядываю на пальцы Дани, которыми он отбивает по рулю понятный только ему одному ритм, и немного нетерпеливо ерзаю на пассажирском сиденье.

— Так странно… — все-таки срывается с губ, хотя он уже дважды дал понять, что сегодня не в духе для разговоров. Первый раз не словами — просто уткнувшись в этот момент в телефон, второй — слегка поморщившись и перебив на середине фразы, спросив, чем это от меня сегодня пахнет. На мой щебет в ответ, отозвался коротким «угу» и снова замолчал. — Я была уверена, что Юля… ну…

— Что «Юля ну»? — Подталкивает продолжить, когда моя пауза затягивается. Его взгляд по-прежнему сосредоточен на дороге.

Вот зачем я ляпнула, а? Это же его друзья, не мое дело рассуждать, что невероятная офигенная роскошная Юля меньше всего на свете похожа на женщину, которая спит и видит, как бы растолстеть сразу на пару размеров и ограничить свою жизнь подгузниками и проблемами детских колик. Я, может, и не ворочаю такими деньгами как эти трое, и живу совершенно другой жизнью, но о том, как выглядят молодые матери, понимаю явно больше, чем все они вместе взятые — половина матерей моих первоклашек на первосентябрьскую линейку приходят либо глубоко беременные вторым, либо с грудничками.

— Она выглядела сегодня как-то по другому, — думаю, что в такой формулировке нет ничего крамольного.

— Ага, — коротко бросает Даня, и как только останавливаемся на светофоре — снова утыкается в телефон.

Разговор не клеится.

Я уговариваю себя не навязываться, даже отворачиваюсь. Прижимаюсь виском к прохладному окну, разглядывая тонкие изломанные ручейки дождя на стекле. Снова прокручиваю в голове весь вечер, пытаюсь поймать тот момент, когда, как мне кажется, что-то сломалось. И как ни стараюсь — все время получается, что настроение у Дани испортилось после того, как Андрей и Юля объявили о скором пополнении в семействе. Мне хочется спросить напрямую, что случилось, но… у нас сейчас так все зыбко и шатко, что страшно дышать.

Когда у Дани звонит телефон, украдкой тихонько разворачиваюсь и разглядываю его красивый профиль, хотя разговор, судя по обрывочным фразам и резкому тону, для Дани не очень приятный. Мне кажется, он самый красивый мужчина на свете — по крайней мере, я в него влюбилась без преувеличений с первого взгляда, случайно заметив в толпе на Последнем звонке. То, что такой, как он, в принципе там оказался, было вообще чудом — обычно мужчины такого типа сворачивают кварталом раньше, в сторону частной элитой гимназии. Как мои ноги к нему дошли, а рот открылся, когда я спросила, кого он ищет, для меня до сих пор загадка. Оказалось, что он действительно напутал — ехал в ту самую гимназию и просто не туда свернул. Мне тогда стоило огромных усилий не расплакаться от досады — вот так сразу, потому что хотелось поверить в судьбоносное стечение обстоятельств, но роскошный букет в его руках и отсутствие рядом ребенка как бы намекали, что «судьбоносное стечение» у этого красавчика уже случилось. С кем-то другим. Он внимательно выслушал как и где ему свернуть, чтобы не заблудиться, поблагодарил — и исчез. А через пару часов, когда линейка закончилась, мы снова столкнулись — но на этот раз по его инициативе. Даня поджидал меня у школы, потому что наш консьерж напрочь отказалась даже его выслушать, когда пытался раздобыть мой номер телефона или любые друге контакты. До сих пор помню каждое слово и даже интонацию, когда Даня сказал: «Я попросил срочно найти самую красивую воровку в этой школе, потому что жить без своего сердца, которое она украла, у меня не очень получается».

В тот день мы больше на разлучались — сначала поехали гулять, потом ужинать в совершенно умопомрачительный ресторан, потом он долго-долго катал меня на своей очень красивой и дорогой машине, а потом повез к себе и я сама не поняла, как оказалась с ним в постели. Все было настолько естественно, что ни на одном этапе этого странного и удивительного дня мой голос разума не подал признаков жизни. Не включился сигнал внутренней тревоги и ничего не ёкнуло.

— Нет, Таран, меня эта тачка не интересует, — говорит Даня, и его губы все равно выглядят очень красивыми, даже когда раздраженно их кривит. — Вообще ни под каким соусом не интересует. Да… Давай, ага…

Он кладет телефон на консоль между сиденьями, немного нервно дергается с места.

— Все… хорошо? — рискую спросить я.

— Да, фигня. Не замерзла? — нажимает что-то на приборной панели, больше похожее на пульт управления космическим кораблем, и в салоне моментально становится теплее.

Жар ударяет в щеки, но градусы тут совершенно не при чем.

Что не так, Даня? Что, блин, опять не так?!

Наш «медовый месяц» продлился примерно до сентября — мы практически не отлипали друг от друга, всегда были на связи и я даже познакомила Даню со своими родителями. Моему папе — капитану полиции на пенсии — он сразу не понравился, сказал, что таких «как этот Малинин» за время своей службы из всяких притонов вытаскивал, а вот увидеть в своем доме под руку с родной дочерью никак не ожидал. Мама наоборот — точно так же, как и я, влюбилась в Даню с первого взгляда. Все было идеально… и так же идеально быстро развалилось. Он просто вдруг перестал появляться. Еще какое-то время отвечал на звонки и сообщения, но каждый разговоры становились все короче, а паузы между ответами — все дольше. Я не понимала, что происходит, часами копалась в себе, пытаясь найти причину разлада. Пробовала поговорить с ним, но ото дня в день все становилось только сложнее и запутаннее. В конце концов, Даня сказал, что он просто не готов сейчас ни к чему серьезному, а я слишком хорошая, чтобы морочить мне голову без обязательств, подарил красивый букет и украшение, и исчез. Я месяц собирала себя по кускам, училась заново дышать, училась не пытаться сделать себя крайней, училась не ждать сообщений и звонков. А потом он снова появился, как в той дурацкой песне, написав поздно вечером: «Салют, Оля!»

— Они будут отличными родителями, — говорю вслух, потому то в моменте перестаю контролировать хрупкую связь между тем, о чем разрешаю себе думать и тем, что не позволяю произносить вслух.

— Наверное, — он дергает плечом, тянется за сигаретой и немного приоткрывает окно, чтобы стряхивать пепел. Салон заполняет нотка табака, смешивается с запахом дорогой кожаной обивки сидений, заставляя меня ощутить острую потребность поскорее оказаться с ним в кровати.

— А ты когда-то задумывался о детях? — вырывается еще одно «то, что нельзя произносить». Не знаю, почему именно сейчас меня так тянет дергать эти темы — я знаю все болезненные для него темы и никогда не задеваю их первой.

Дан не отвечает — просто прибавляет скорость, и мощный мотор послушно отзывается рычанием. Более красноречивой точки в нашем совершенно не клеящемся разговоре, просто и быть не может.

Мы сошлись в третий раз всего несколько недель назад. После трех месяцев тотальной тишины, после моих слез в подушку и твердых обещаний подругам, что «в этот раз точно все». Но когда я увидела его машину из окна своего класса, сердце предательски дрогнуло. До сих пор страшно стыдно, что я даже не сопротивлялась (как ни разу не сопротивлялась и до этого) и на его предложение вместе поужинать и поговорить, согласилась без раздумий. И мой серый плоский мир снова заиграл яркими красками. О том, что они, скорее всего, очень токсичные, я знаю. Но знать, что тебя убивает и уметь этому сопротивляться — совершенно разные вещи. Я не курю, но чувствую себя именно так — как человек, который покупает пачку сигарет, читает огромные предупреждения о раке легких и все равно достает сигарету.

А еще мне хочется верить, что на этот раз все будет по-другому, что мы — исключение из правил, не вписывающаяся ни в одну из существующих категорий парочка.

Даня паркуется у подъезда моего дома — я живу в обычной девятиэтажной «панельке», доставшейся мне от бабушки.

Мотор машины не глохнет, а продолжает глухо мягко вибрировать.

Плохой знак.

— Дань, — я незаметно скрещиваю пальцы на удачу, вспоминая дурацкие слова песни «я за ним — извини, гордость…» — Мне завтра только в третьему уроку. Можно никуда не спешить.

Стараюсь, чтобы мой голос не звучал жалко, но в нем все равно сквозит мольба. Мы же только что помирились — мне от него ни на секунду отрываться не хочется!

Он постукивает пальцами по рулю, поворачивается и смотрит на меня через темноту салона, едва подсвеченную огоньками от разных непонятных значков на приборной панели. У него невероятные серые глаза — этот цвет называется «муссон», я специально нашла самый близкий оттенок на сайте для художников и колористов. Но сейчас они кажутся почти черными, непроницаемыми. Мне и так крайне сложно понять, о чем он думает, а сегодня вообще без вариантов.

Даня протягивает руку — я подаюсь вперед, встречая ее щекой где-то на полпути. Он гладит меня, проводит пальцами от виска до уголка губ и ниже, чертит дорожку по шее, слегка задевая край воротника. Неторопливо и нежно, но его мысли как будто где-то далеко, и это смазывает чувственность момента.

— Не сегодня, малыш, — говорит он, и надежда внутри меня медленно рассыпается. — Реально чего-то устал. Геморрой с этой тачкой еще, с юристами завтра пересечься надо в восемь утра. Если не высплюсь — точно натуплю и влечу на бабки. Приеду домой и сразу же вырублюсь, глаза, блядь, слипаются, вообще не пойму что такое.

— Да, конечно, я все понимаю, — лгу, натягивая улыбку. — Только будь осторожнее за рулем, хорошо? Пожалуйста.

— Завтра съездим в тот рест, где тебе устрицы понравились, идет? Наберу, как буду посвободнее.

Мысль о том, что устрицы мы с ним ели всего один раз и я сказала, что это точно не тот жизненный опыт, который я готова повторить, растворяется в ту же секунду, когда Даня притягивает мою голову для поцелуя. Я почти падаю ему на грудь, впиваюсь пальцами в футболку. Открываю рот, жадно хватая твердые, пахнущие табаком губы и напористый язык. Отвечаю с пылом и страстью, хочу сделать так, чтобы передумал и поднялся. Чтобы занялся со мной сексом — почему-то именно сейчас мне это отчаянно нужно.

Но Даня отстраняется, на прощание мазнув большим пальцем по моим припухшим влажным губам. Я выскальзываю из салона, машу ему в окно, просто как дурочка, и захожу в подъезд. Только потом слышу, как его машина с рокотом срывается с места, разрушая тишину двора.

Лифт у меня не работает вот уже месяц. И пока потихоньку поднимаюсь на свой шестой, не могу отделаться от мысли, что все, что было после того, как мы вышли от Татариновых, выглядело, как какой-то список дел. План, ко которому он прилежно прошелся — довезти девушку домой — готово. Найти подходящие слова, чтобы не обидеть отсутствием продолжения — выполнено. Поцеловать, чтобы не начала себя накручивать — есть.

Квартира у меня вполне типовая, соответствует моему образу жизни и окружению. Я стараюсь облагораживать её по мере сил и финансовых возможностей, но до Даниного лофта мне, мягко говоря, как на гору раком. А после сегодняшнего посещения новой двухэтажной видовой квартиры Татариновых, моя простота почему-то ощущается гнетуще. Сразу хочется зашвырнуть в мусорное ведро купленный в магазине «Все за копейку» прорезиненный коврик для ног. Но потом выдыхаю — медленно, вместе с воздухом стравливая глубокое внутреннее напряжение. Понимаю, что квартира тут совсем ни при чем — дело в этой странной тянущей тоске где-то в области солнечного сплетения. Ничего не случилось, все хорошо, а память уже «услужливо» подбрасывает в топку внутренних сомнений воспоминания из прошлого — когда все тоже было хорошо, и все равно ломалось.

Зачем-то сразу же проверяю телефон — наивно хочется найти там сообщение от Дани, какое-то короткое успокоительное послание. Ничего.

Чтобы смыть с себя вечер и остатки неуютного разговора в машине, иду в ванну. Долго отмокаю в горячей воде без всяких ароматизиторов — мой маленький протест против полочек в ванной Татариновых, уставленных роскошными баночками, от одних названий которых моя грудная жаба разрастается до размеров бегемота. Очень глупо.

Потом придирчиво разглядываю себя в запотевшем зеркале.

Я… Оля Полищук, простая учительница начальных классов. У меня есть определенный лишний вес, с которым я всю свою жизнь попеременно борюсь, сидя то на жестких диетах, то бросаясь в какие-то виды физической активности, но все это крайне сложно сочетать с адской внутренней сладкоежкой. Ситуацию спасает только генетика — боженька, спасибо хотя бы за это! — потому что мои лишние килограммы идеально «налипают» на грудь и попу, создавая красивый «гитарный» силуэт. Я не то чтобы супер-красавица, но если подумать — никогда не страдала от недостатка мужского внимания. Замужем не была, девственность потеряла в двадцать лет с парнем, за которого, как мне тогда казалось, обязательно выйду замуж. Потом был еще один несерьезный роман — и долгая-долгая пауза в одиночестве, в которое, как ураган, ворвался Данил Малинин.

В целом, я… обычная. Лишенная острых углов Юли Тататриновой, и ее хищной грации. Я мягка теплая и… кажется, слишком удобная.

— Он просто устал, — шепчу под нос, хаотично просушивая феном волосы. Он и правда пытается выбить откуда-то из Европы эксклюзивную машину — постоянно висит на созвонах и пытается найти пути обхода чего-то там в законодательстве. — На этот раз все будет по-другому.

Я стараюсь верить своим же словам, вспоминаю, как заехал за мной, как смеялся, пока ехали к его друзьям, как вскользь поинтересовался, не против ли поехать с ним на горный курорт в следующие выходные. Но, в противовес, перед глазами все время всплывает его лицо в машине — напряженное, с дергающимся в раздражении уголком рта.

Из ванной выхожу в огромном махровом халате, который Дан называет «медвежьим». Завариваю чай, сажусь на диван и снова беру телефон — на часах уже почти одиннадцать, и обычно в такое время я уже валяюсь в кровати с книгой или глубоко сплю, но сегодня в голове слишком шумно. Нужно перебить гнетущие мысли бесцельным листанием ТикТока и соцсетей. Но через пару минут палец все равно рефлекторно тянется к иконке мессенджера.

Разворачиваю нашу с Даней переписку.

Под его аваркой и именем внизу горит зеленый статус: «В сети».

Я смотрю на эти два слова, и сердце начинает биться где-то в горле. Сегодня собственная память как будто ополчилась против меня — охотно выкрутив громкость на максимум, включает в голове на бесконечном повторе: «вырубает», «реально устал», «глаза слипаются».

«Но может быть, это что-то по его рабочим вопросам?» — оправдывает его мой внутренний адвокат. Даня же все время с кем-то о чем-то переписывается в целой куче разных приложений, а этот мессенджер явно не только для общения со мной.

Я гипнотизирую взглядом проклятый статус. Две минуты, пять. Он выходит из сети. Выдыхаю, даже успеваю улыбнуться — и он снова «В сети». И так несколько раз, как будто с кем-то переписывается.

Истерзанные за вечер нервы натужно трещат. Я обхватываю телефон двумя ладонями — большие пальцы подрагивают над виртуальной клавиатурой, пока пытаюсь сформировать какое-то ехидненькое сообщение. Но что бы я не придумала — все это звучит абсолютно жалко. Как будто мне делать нефиг — следить, когда он бывает онлайн!

Так и не придумав какой-то достойный ответ, откладываю телефон на стол — в руках он ощущается раскаленным. Вытираю об халат вспотевшие от нервов ладони. Это хорошо, что я ему не написала, иначе мы бы обязательно поругались. Нужно быть мудрее, ничего себе не придумывать и не накручивать.

Это ничего не значит, Оль. Помнишь, он покупал машину в Штатах и сидел на видеозвонках посреди ночи, потому что разница в часовом поясе — плюс семь?

Просто, раньше это не мешало Дане оставаться у меня спать или забирать меня к себе.

А сегодня он как будто просто хотел поскорее от меня избавиться.

Я гашу свет и иду в спальню, кладу телефон на соседнюю подушку. Вместо того, чтобы отвернуться и закрыть глаза, начинаю гипнотизировать его взглядом. Прижимаю к себе подушку, пытаясь заткнуть огромную дыру груди, через которую сквозит болью. И через несколько минут экран действительно загорается — хватаю его с надеждой, заранее переставая дуться на своего грубияна, но это всего лишь дурацкая рекламная рассылка.

От Дана — тишина, хотя он светится онлайн и в двенадцать, и в час ночи.