Глава двадцать первая: Дан

Середина апреля в этом году паршивая и холодная.

На улице уже весна, но гребаный мороз все еще держится за каждый сугроб.

Я веду «Ягуар», лениво придерживая руль одной рукой. На пассажирском сиденье шуршит крафтовой бумагой букет белых тюльпанов — забрал все, что были, кажется штук семьдесят, что ли. Оля такие любит.

Телефон на приборной панели вибрирует без остановки. Всплывают уведомления. «Марго»: «Дань, я видела твой новый пост. Покатаешь?» «Лина»: «Ты пропал. В субботу будет закрытая вечеринка в «Карго», у меня два пригласительных...» Я использую пит-стоп на каждом светофоре, чтобы смахивать этот зуд, даже не вчитываясь.

Наглухо. В спам.

Потому что я теперь образцово-показательный бойфренд: сам звоню Оле, отвечаю на ее сообщения в течение десяти минут, когда в городе — заезжаю за ней после работы, вожу в рестораны и дарю цветы без повода. Хатико светится так, будто ее запитали от линии высокого напряжения. Она радуется и наслаждается мной, как трофеем.

И пусть радуется. Мне не жалко.

Правда в том, что мне просто нужна эта анестезия. Олина безусловная щенячья любовь — единственный пластырь, который я смог найти на свою рваную рану.

Мне чертовски больно, блядь.

Меня ломает уже четыре месяца, с той самой проклятой ночи, когда Юля вылила на меня ушат какой-то псевдо-психологической хуерги и выбрала Андрея. Я больше не пытался ей ни звонить, ни писать, даже не подгладываю за ней в ИГ, хотя после аварии она почти забросила свою личную страницу. Я просто на уровне печенки чую, что теперь достучаться до Ю априори невозможно — наверняка я в тотальном блоке, вычеркнутый из ее жизни, как досадная ошибка.

Я пытался перебить этот голод другими женщинами. Честно пытался.

Но мой организм выдал системный сбой: на Марго, Кристину и прочих гламурных кукол у меня стоит физически, но не стоит мозг, и кончать в такой связке — все равно, что пытаться утолить жажду соленой водой. Единственный вариант подключить голову к стояку — фантазировать о Ю. Вот тогда, блядь, просто заебись. Но у меня на это личное табу — Юле было бы неприятно, что после той отповеди, у меня рука поднимается дрочить на воображаемую порнуху с ее участием.

Так что, спасаюсь Олей. Как ни странно, хоть с ней башка в нужную сторону тоже не включается, ее изголодавшееся по мне, послушное податливое тело и желание пробовать новое чуть ли не каждый день, на какое-то время глушат зуд под кожей. Вчера притащила домой «пингвина» и устроила такое шоу, что я так навскидку не смог вспомнить ни одного более-менее сопоставимого по зрелищности «привата». Потому что все, что она делает для меня и со мной — делает с сумасшедшей отдачей.

Мне нравится, даже если это все равно суррогат.

Я паркуюсь у главного шоурума ювелирного дома «KOZA» — Оля работает помощницей владельцы бренда и, вынужден признать, резкая смена вектора жизни определенно пошла ей на пользу. Думаю, что плотный график — одна из причин, почему она престала круглосуточно заваливать меня горами сообщений.

Захожу внутрь, тихо притворив тяжелую стеклянную дверь — навесные колокольчики даже не звякнули.

Оля стоит у высокой стойки, ко мне боком. В узком черном платье чуть ниже колен, которое подчеркивает, как сильно она похудела за эти месяцы. Проступили скулы, талия стала тоньше, икры — уже. Она до сих пор жестит в плане запретов на еду, и я понятия не имею, как еще дать ей понять, что с ней все нормально — что раньше, что сейчас.

Она говорит по телефону, быстро записывая что-то в кожаный блокнот — судя по обрывкам долетающих до меня фраз, составляет график для своей начальницы. Сейчас в ее голосе больше нет робкой зажатости, она звучит уверенно и профессионально, без пауз и заминок, которые до сих пор иногда проскальзывают, когда разговаривает со мной.

Я стою за развернутой блестящей стойкой, наблюдая за Олей, пока она в своей новой стихии, и внутри шевелится что-то похожее на тепло. Она хорошая девочка, в чем-то очень подкупающе искренняя. Наверное, я действительно мог бы на ней остановиться. Построить гребаный правильный мир — жениться, завести собаку, возить ее к маме Эльвире на пироги и...

Дверь за моей спиной открывается. В лицо бьет резкий порыв холодного апрельского ветра, а вслед за ним — запах, как будто на лед бросили какие-то хрупкие белые цветы.

Внутри меня срывается поршень в двигателе. Пульс мгновенно частит в висках так, что закладывает уши.

Я медленно, очень медленно оборачиваюсь.

Юля.

Стоит в проеме, придерживая дверь одной рукой, второй пытаясь справиться с зонтом. На ней длинное темное пальто, под которым угадывается строгий брючный костюм и рубашка под галстук. Минимум косметики на лице, волосы подобраны почти незаметной заколкой.

Она выглядит... ослепительно.

Настолько охуенно, что я туплю пару секунд, прежде чем перехватить явно тяжелую для нее дверь. Ю поднимает голову, как всегда моментально реагируя на вторжение посторонних в ее личное пространство.

Мы смотрим друг на друга.

Впервые за четыре месяца.

И...на её лице нет ни одной эмоции. Полный, абсолютный штиль.

Словно перед ней стоит не человек, с которым она до боли в губах целовалась на площади, а просто манекен из витрины.

— Привет, Малинин. — На лице Ю не дергается ни одна мышца. Голос ровный и вежливый. До тошноты выхолощенный.

— Привет, Ю, — выдавливаю сквозь сжатые зубы, пока внутри взрывается долбаный фугасный снаряд.

Адреналин бьет по венам с такой силой, что хочется схватить ее за плечи, встряхнуть и выорать ей в лицо все то, что копил каждый день все эти месяцы. Как ты можешь быть такой спокойной, блядь?! Как ты можешь делать вид, что ничего не было?!

Но на поверхности меня гробовая тишина. Я просто стою с этим дебильным букетом тюльпанов и делаю вид, что мне ровно смотреть на женщину, к которой я прикручен кишками.

— Да-а-аня!

В противовес холодному Юлиному «Малинин», Оля радуется мне, как щенок. Не зря же я называю ее Хатико. Она нас уже заметила, отложила телефон и блокнот, и спешит ко мне с такой бешенной искренностью, что на секунду мне становится тошно от собственной фальши. Оля буквально подлетает ко мне, ныряет под свободную руку, обнимая за талию.

— Боже, какие красивые! Это мне? Спасибо! — Прижимается носом к тюльпанам, а потом тянется к моему лицу и длинно целует в щеку. — Привет, Юль! Прости-прости, у меня запарка, боже...! Еще пять минут — и буду свободна, клянусь! Ты вообще видишь эти цветы?!

Я обнимаю Олю за плечи, притягиваю к себе — жестко и демонстративно, так, чтобы Юля видела каждую секунду нашего «единения». Ныряю носом в Олины волосы, вдыхая аромат уже ставшего знакомым шампуня, но внимание намертво приклеено к Юле.

Она смотрит на нас. Скользит взглядом по моей руке на Олиной талии, по букету, по Олиному сияющему лицу. И... ничего. Никакой ревности. Никакой злости. Только вежливое, слегка отстраненное любопытство. Я с таким же лицом обычно рассматриваю прохожих на улице.

— Очень красивый букет. Не забудь подрезать кончики, когда будешь ставить в вазу.

— Даня, мы с Юлей как раз собирались выпить кофе. — Оля смотрит то на меня, то на Ю. — Но раз уже собрались втроем, может, поужинаем? Юля, он нашел та-а-акой классный милый ресторанчик, совсем рядом. Паста там — просто балдеж!

Я замираю, боясь вздохнуть. Сердце в ожидании ответа все чаще колотится в ребра.

Поужинать втроем. Какая изощренная, сука, пытка.

Но каким будет ответ я понимаю еще до того, как Ю озвучивает его вслух. Достаточно увидеть ее отстранению улыбку и этот жест подбородком — чуть верх и вправо. Так она говорит «нет».

— Спасибо, Оль, но я пас. У меня через полчаса встреча, а потом я пообещала мужу семейный вечер, так что...

Мужу.

Пообещала.

Вечер.

Блядь!

Мое сердце с треском лопается по каждому старому шву.

Кровь хлещет в легкие, фантомно заливает рот соленым металлическим вкусом отчаяния. И я пытаюсь не утопиться в ней, пока моя-чужая Ю, приготовив зонт, спокойно идет к выходу. Не убегает как тогда на площади, а степенно переступает порог, оборачиваясь всего один раз, чтобы обыденно бросить:

— Отличная новая машина, Малинин, так и подумала, что твоя. Хорошего вечера.

Доводчики мягко закрывают дверь за ее спиной. Крадут у меня ее запах, без которого я, как утопленник — не всплыву.

Сдохну.

Наверное, я подвисаю, потому что голос Оли и ее пальцы на своем локте, ощущаю на сразу, а когда она повторяет — снова и снова, уже с легким замешательством.

— Все хорошо? — Хатико заглядывает мне в лицо, между бровями залегла тревожная складка. — Если устал, можем никуда не идти.

— Все нормально. — В последнее время я вру ей автоматически, не испытывая угрызений совести. Единственное, чего я не говорю — это признаний в любви. На эти слова у меня табу, я бы их вообще забыл, если бы это было возможно. — Едем есть пасту?

— С тобой — хоть камни без соли, — широко улыбается она, целуя сначала меня, потом — головки тюльпанов. — Только накину пальто.

Пока она носится по магазину, я разглядываю дверную ручку, прикидывая, насколько ничтожно буду выглядеть, если попытаться стереть с гладкого металла остаточное тепло Юлиных пальцев.

Но самое паршивое даже не в том, насколько я на ней двинут.

Хуйня в том, что я до сих пор не знаю, как перестать ее любить.