Глава двадцать вторая: Андрей

Я паркуюсь у дорогого флористического салона в центре, глушу мотор и пару минут просто сижу в полумраке салона «Ровера», прикидывая по десятибалльной шкале, насколько я готов разочароваться, если очередная попытка примирения с женой закончится так же, как и сотни предыдущих — ничем. Оптимизм плещется где-то на донышке, если честно, потому что я уже просто не знаю, как сражаться с пустотой в квартире и бетонной плитой, которая лежит в постели между мной и Юлей.

Но все равно попытаюсь.

Возможно, в последний раз?

Мысленно хмыкаю: ну да, Татаринов, ты каждый раз — как в последний, но когда перспектива потеряться Юлу вырастает в полный рост, я готов сцепить зубы и терпеть. Все. Включая ее ставший почти тотальным игнор.

Я выхожу из машины, поправляю пальто и захожу в цветочный.

— Добрый вечер, — навстречу спешит девушка-флорист. Она уже меня знает — в последнее время все букеты я покупаю здесь, потому что как раз по пути домой. — Ваш букет готов.

В углу, в огромной вазе — белые пионы. В середине снежного апреля найти их — тот еще квест, но для Юли я готов достать хоть подснежники в январе.

Это мой ритуал. Белый флаг, который я упорно вывешиваю на нашем пепелище примерно пару раз в неделю. Жду, надеюсь и верю, что не все проёбано, и что если постараюсь еще немного — обязательно прошибу ее скорлупу. Иногда мне даже кажется, что Юля тоже этого хочет.

— У вас отличный вкус, — раздается сбоку мягкий, глубокий женский голос.

Поворачиваюсь.

Рядом стоит женщина — высокая, элегантная, примерно моего возраста. Дорогое кашемировое пальто, безупречная укладка, ухоженное лицо. Она рассматривает меня с тем откровенным интересом, который я слишком хорошо научился считывать за годы в бизнесе. Взгляд оценивающе скользит по моим плечам, задерживается на лице и плавно опускается к правой руке, в которой я держу телефон и ключи от машины. С ленивой, едва заметной улыбкой, реагирует на блестящее на безымянном пальце «золото».

— Наверное, сильно накосячили? Раз такой букет, — высказывает предположение.

— Это без повода, — сухо отвечаю я, пока девушка готовит букет — подстригает и вытирает стебли, заворачивая в дополнительный слой крафтовой бумаги.

— Счастливая у вас жена, — незнакомка делает шаг ближе. Она пахнет дорогим сладким парфюмом, в котором слишком много чего-то такого, что моим рецепторам явно не нравится. Юлька любит более тонкие, почти незаметные ароматы. — Пионы в апреле... Надеюсь, она вас действительно ценит.

Я вежливо улыбаюсь, оставляю комментарий без ответа и с цветами иду на кассу.

Женщина идет следом. Пропускаю ее вперед, жду пока расплатится за странную ветку, на которой листьев больше, чем цветов. Но уходить она не торопится — меня рассчитывают, а она в это время достает из сумки ручку и пишет что-то на обратной стороне своего чека. Складывает в несколько раз и с улыбкой протягивает мне.

— Если твоей счастливой жене вдруг понадобится перерыв... или самому захочется провести вечер в компании, где не нужно выполнять обязательную программу, а можно насладиться произвольной. — Она говорит это тихо, почти на ухо, прекрасно отдавая себе отчет в том, что и кому предлагает. — Кольцо меня не смущает и на время по выходным я тоже не претендую. Просто люблю качественный... отдых с роскошными мужчинами. Позвони.

Я смотрю на этот «пригласительный» в чужую постель.

Потом — на холодное лицо женщины, у которой определенно нет комплексов.

Внутри не вспыхивает ровно ничего, кроме глухого раздражения.

Мое тело голодает уже полгода.

Мой член встает от одного воспоминания о том, как Юля пахнет после секса, я начал дрочить утром в душе, хоть не делал этого лет с восемнадцати, но сейчас это единственная возможность хоть как-то сбросить напряжение и тестостерон.

И все равно эта доступная, легкая женщина вызывает только тошноту.

— Всего доброго, — я забираю букет, а чек с номером демонстративно, на ее глазах, роняю в мусорную корзину у двери.

Я выхожу на улицу, швыряю пионы на заднее сиденье и до боли сжимаю ладони на руле.

Блядь. Как же меня все это заебало.

Заебало чувствовать себя голодным, караулящим наглухо закрытую дверь псом.

Я здоровый сильный мужик, кровь в моих венах должна кипеть, а я, блядь, разучился спать без снотворного, потому что лежать рядом с Юлькой и не иметь возможности к ней притронуться — это изощренная, сука, пытка.

По дороге домой нарочно делаю длинный крюк, чтобы прийти в себя и успокоиться.

Напоминаю себе, что это не из меня дважды вырвали маленькую жизнь. И что это не во мне разорвалась гормональная бомба ядерного масштаба.

В нашей квартире как обычно тихо. Наверное, однажды я послушаюсь совета Аньки и куплю щенка — что-то ласковое и лохматое, чтобы меня встречал виляющим хвостом, а Юльку облизывал, хоть она точно будет сильно ворчать.

Юлины туфли стоят на подставке идеально ровно.

Сама она сидит на диване — снова в каком-то безразмерном темно-сером костюме с огромным высоким воротником. Я уже даже не надеюсь увидеть что-то, кроме ее лица и кистей рук, но все равно пытаюсь угадать под плотной тканью очертания ключиц и груди.

Она снова работает — ноутбук на коленях, чашка на кофейном столике. Не знаю, слышит ли мое появление — хотя я не крадусь — или нарочно делает вид, что не замечает, но ее пальцы даже не сбиваются, продолжают выстукивать по клавиатуре совершенно ровный ритм.

Я стряхиваю пальто прямо на пол, подхожу к жене со спины и кладу букет на столик, прямо перед ее глазами.

Юля вздрагивает, отрывается от своего занятия.

Взгляд растерянно скользит по цветам.

На долю секунды кажется, что тонкие пальцы дергаются, чтобы потрогать бутоны — я же знаю, как она любит пионы!

Но Юля даже не пытается: не пробует лепестки, не вдыхает запах, просто принимает очередной ненужный ей жест.

И вежливо улыбается — даже не мне, а пустоте перед собой.

— На столе стейк из «Мясной алхимии», и пюре со шпинатом.

— М-м-м... звучит вкусно. Составишь компанию?

— Я уже поужинала, извини.

Я так устал от разговоров «спиной», что еле сдерживаю необходимость сгрести ее в охапку и силой заставить на меня посмотреть.

Делаю глубокий вдох и вплотную подхожу к дивану. Сажусь на корточки, кладу ладони ей на плечи. Под моими пальцами ткань толстовки ощущается плотной и податливой, но сама Юля мгновенно судорожно сжимается, втягивает голову, как перед ударом.

Ее плечи становятся каменными.

— Расслабься, Юлька, — шепчу я, начиная медленно, с мягким усилием разминать зажатые мышцы. — Снова же весь день моталась, давай помогу...

— Не надо, Андрей, все хорошо. — Она пытается уклониться, подается вперед, но я не отпускаю.

Мои руки рефлекторно сжимают ее крепче.

В последний раз я видел ее голой как будто в прошлой жизни, и единственная возможность вспомнить, какая она под этими ужасными мешками — трогать хотя бы через ткань.

Ее плечи ощущаются ужасно острыми, ключицы — тонкими, как у птицы.

А локти, к которым я медленно опускаю руки, остро впиваются в мои ладони.

Я наклоняюсь ближе.

Трогаю дыханием ее шею возле затылка.

Запах ее кожи — с нотами чего-то легкого, как только что застеленное белье — кружит голову и сводит с ума.

Моя. Родная.

Блядь...

Член мгновенно отзывается, тяжелея в джинсах. Я безумно, до боли во всем теле, ее хочу.

Целую возле уха, не даю повернуть голову и отпихнуть меня подбородком — в последнее время она часто так делает, даже если просто подхожу сзади и пытаюсь обнять. Сейчас я решительно настроен растопить наконец свою Снежную королеву, потому что жить так дальше просто невыносимо.

Потому что я до черта ее люблю.

— Андрей, у меня... работа... — Юля пытается сжать плечи, увильнуть из моей хватки.

Но я угадываю и этот маневр — тянусь, одним плавным движением закрываю крышку ноутбука.

— У меня там работа, Татаринов. — Жена оборачивается, в глазах вспыхивает гнев. С момента аварии это ее первая «живая» эмоция.

Меня это пиздец как вдохновляет.

Пусть лучше злится, пусть орет, пусть даже побьет меня — если ей от этого станет легче, я все вынесу. Только бы больше не пряталась в свою раковину.

Я как пацан перепрыгиваю через спинку дивана, оказываюсь перед Юлой, становлюсь на колени и обхватываю ее лицо ладонями. Она мотает головой, но вырваться не может — а я заставляю смотреть мне в глаза, не оставляю выбора, не даю снова уронить подбородок к груди, как будто у нее сломалась шея.

— Посмотри на меня, Юлька. — Упрашиваю ее пиздец каким треснувшим голосом. Так страшно все испортить, не удержать в ладонях эту хрупкую искру. — Я соскучился по тебе, Юла... Задыхаюсь — так тебя хочу. У меня без тебя ломка, Юль... Пожалуйста, просто разреши мне...

Когда-то, уже не помню где, то ли услышал, то ли прочитал совет: если не уверен насчет согласия женщины на секс, действуй с ней так, словно у тебя в руке граната без чеки — не спеши, не тряси и дай ей самостоятельно проявить инициативу.

Мне до боли сложно даже просто осознавать, что для собственной жены я сейчас могу ощущаться как «нежелательный партнер для секса». И что возможно, правильнее всего было бы остановиться и просто дать ей сделать следующий шаг.

Проблема в том, что все предыдущие разы я именно так и делал — проявлял инициативу и отступал, надеясь, что Юла перехватит инициативу. И ни разу это не сработало.

Я прижимаюсь к ней сильнее, вклиниваясь грудью ей между ног.

Любимое тепло обжигает даже через одежду.

Голова начинает кружится, мозг отъезжает от предвкушения получить все это в свои руки уже сейчас, вот-вот...

— Юлька... блядь, хочу тебя...

Пытаюсь ее поцеловать. Впиваюсь в губы — жадно, голодно, пробуя силой пробить ледяную скорлупу, которая продолжает колоть меня почти до крови. Пальцы забираются под свитер, гладят голый живот. Челюсти сводит от желания впиться в Юлькины губы сильнее, распахнуть ее рот и вытрахать языком — я же знаю, как ей это нравится.

Но... Юла не отвечает.

Только, словно догадываясь о моих намерениях, еще плотнее сжимает губы. Они становятся как будто даже холоднее.

А когда плюю на все и, решившись идти напролом, пытаюсь поднять ладони к ее груди — начинает отчаянно, сумасшедше отбиваться.

Лупит меня кулаками по груди — резко, яростно, с каким-то сорванным отчаянием.

— Отпусти! Андрей, пусти меня! — Юлька, хрипя от напряжения, уворачивается от моего поцелуя. — Прекрати!

— Да почему, Юль?! — Перехватываю ее запястья, прижимая их к дивану, нависая над ней всем телом. Чувствую, как глотку царапает злое, раскаленное от сексуального голода дыхание. — Я твой муж! Я люблю тебя! Я хочу тебя, а ты шарахаешься, словно я ебаный насильник! Что, блядь, мне сделать?! Скажи!

— Не дотрагиваться до меня! Просто! До! Меня! Не дотрагиваться, Андрей!

Впервые за много месяцев в ее голосе появляется настоящая живая эмоция.

Правда, это не желание поплакать, не страсть и даже не тепло.

А истерика на грани злости, которая летит в меня, как пушечное ядро, заставляя отшатнуться и моментально разжать пальцы.

Юлька, стоп, все... молчи...

Но она вскакивает с дивана, опрокидывая ни в чем не виноватый букет и отбегает на приличное расстояние, прежде чем развернуться всем корпусом. Вижу, как сжимает кулаки — и как сжалась сама. Словно пружина.

Бурлящую минуту назад похоть убивает «антидот» острой паники.

Я вдруг четко осознаю, что моя жена, женщина, которую я люблю и единственный человек в этом мире, за которого так отчаянно всегда хватаюсь, смотрит на меня, как на угрозу. Как будто я и правда собирался ее насиловать.

У меня от этой мысли волосы на загривке становятся дыбом. И нога сама делает шаг назад, увеличивая расстояние в надежде, что так Юльке будет спокойнее.

— Юль, пожалуйста...

— Я ничего не хочу, Андрей! — Юля судорожно обхватывает плечи, как будто пытается удержать стремительно отлетающие куски защиты, которую я только что разрушил. — Ни тебя, ни секса, ни этих цветов! Ничего!

И начинает плакать.

Моя Юла — плачет, и это такое же редкое явление, как извержение спящего сто лет вулкана.

Она не делает это гордо и втихаря, чтобы я не видел.

Сейчас она плачет навзрыд, громко и яростно, как будто пытается избавится от чего-то невыносимо болезненного внутри. От того, что не может сказать словами.

И эти звуки, многократно умноженные тишиной пустой квартиры, разрывают мою грудную клетку на куски с мясом, костями наружу.

Я снова инстинктивно к ней тянусь.

Стараюсь сейчас не думать о том, что она только что бросила мне в лицо — это были просто эмоции, не всерьез.

— Не подходи! — Юля резко вскидывается, не дает приблизиться ни на шаг. В любимых глазах столько поливающей меня с ног до головы ненависти, что хочется застрелиться на месте. — Не трогай меня!

— Юль... — Слова, которые я толком не успел придумать, костью становятся поперек горла. — Что мне сделать, Юла? Скажи — я сделаю.

Она до отказа засовывает руки в рукава, отчаянно, до красноты трет глаза, но те снова влажнеют от слез.

Смотрит на меня.

Потом — за меня, как будто пытается осознать, где находится.

А потом — просто сквозь, немного щурясь, как будто я — кусок мутного, мешающего ей видеть нормальную жизнь, стекла.

— Я не знаю, что еще мне сказать и сделать... — Все-таки справляется со слезами. — Что мне нужно сказать, чтобы ты меня бросил, Андрей?

— Что...? — Ее признание замораживает воздух в легких. Замораживает меня целиком.

— Я не могу сама, понимаешь?! — И снова плачет — еще сильнее и отчаяннее, чем раньше. — У меня — не получается. Я не могу собрать чертовы вещи, потому что все валится из рук! Я... не знаю, как мне сделать, чтобы жизнь со мной стала для тебя невыносимой, потому что не хочу делать тебе больно. Снова! Почему ты не можешь просто... разозлиться или возненавидеть меня? Послать и уйти?! Тебе можно, Андрей! Я... даже слова...

— Замолчи, блядь!

Я не планировал орать, я хотел просто перекрыть поток чуши из ее рта.

Но я тоже не железный.

И моего терпения действительно осталось только на донышке — и ее признание осушило даже этот наперсток.

— Что ты несешь?! — Я с силой пихаю руки в карманы брюк, вдавливаю пятки в пол, чтобы не подходить к ней, не вламываться в ее пространство, пока не успокоится. — У нас кризис, Юлька, я прекрасно пониманию. Тебе нужно время — ок, я жду. Но... сколько мне еще ждать? Полгода прошло, Юль! Ты не хочешь пойти к специалисту — ни сама, ни со мной. Не подпускаешь к себе, не разговариваешь со мной, а когда я пытаюсь просто к тебе приблизиться — смотришь на меня, как на насильника. Я пытаюсь сам, Юль, но у меня нихрена не получается тянуть эту лодку вперед, когда ты каждый долбаный день подкладываешь в нее новые камни!

— Не тяни! — выкрикивает она. — Разве ты не видишь, что у нас не получается?!

— Если ты про детей — похуй, можно и без детей. Не принципиально. Заведем собаку. Двух, трех. Кота.

— Ты уверен, что скажешь то же самое через год? Уверен, что через три, когда все твои приятели начнут хвастаться, как их сыновья играют в футбол и выигрывают соревнования по плаванию, не будешь жалеть о том, что принял слишком поспешное решение?

— Мне тридцать пять, Юль. У всех моих братьев и сестер есть дети. Почти у всех друзей — тоже. Поверь, меня нихуя не дергает отсутствие повода обсуждать чьи-то горшки и подгузники. Я никогда не говорил, что собираюсь прославить свой род и что моя фамилия дохрена много значит — если что, у Тимура двое пацанов, так что род Татариновых в лету на канет.

Я абсолютно не кривлю душой.

Не всем дано быть родителями — да и не похуй ли? Женщина мужчине нужна не для «рожалки». Я в принципе смутно представляю, что в голове у тех мужиков, которые меняют любовь на матку. Ты, блядь, что — Ротшильд, что тебе обязательно нужен наследник империи?

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, — упрямится Юля.

— А твоя боль не дает тебе право думать, что ты лучше меня знаешь, про что я имею понятие, а про что — нет.

Юля поджимает губы, медленно и с шумом вдыхает через нос. Воротник ее странного мешковатого свитера, поднимается почти к самым ушам, закрывая половину лица. И на место уже не возвращается, лишая меня возможности видеть даже те крошечные искры эмоций, которые она сегодня, наконец, себе позволяет.

Жаль, что со знаком «минус».

— Пионы ничего не исправят, Андрей, — ее голос снова застывает.

Да блядь…!

— Нам лучше пожить отдельно… хотя бы какое-то время.

— Нет! — Я вскидываю руки, и чтобы не пугать ее резкими эмоциональными жестами — тут же вталкиваю пальцы в свои волосы на затылке. Сжимаю в замок, пытаясь отдышаться — но нихрена не получается. — Нет, блядь, Юль. Никакой этой херни снова.

— Я задыхаюсь с тобой, разве ты не видишь?

Вакуум, который образуется в моей голове после ее признания настолько плотный, что все прочие аргументы просто моментально в нем тонут.

Что я собирался сказать? Что не умею без нее жить? Что даже учиться этому не хочу?

Что у меня сердце — в месиво, потому что я не знаю, как ей помочь, но готов ради этого хоть в огонь, хоть на плаху?

На задворках бьется шальная мысль, что Юла говорит все это не серьезно, просто... хочет чуть больше доказательств того, что я действительно готов ради нее на все. Что в нашем браке главное — мы, а все остальное — очень второстепенно.

Но одного взгляда на ее лицо достаточно, чтобы скончалась последняя надежда.

Вот я, блядь, фантазер, а?

Моя любимая жена сейчас похожа на измученную клеткой тягостного брака пленницу.

Смотрит и умоляет, чтобы отпустил ее на свободу, не мучил, не душил любовью.

Руки опускаются — и фигурально, и буквально. Ощущаются тяжелыми и бесполезными.

А весь азарт, с которыми только что пытался растопить ее лед — вдруг тоже замерзает. Превращается в пустоту без злости и без желания. В серое тупое «ничто».

— Ты меня хоть немного до сих пор любишь, Юла? — Не понимаю, но чувствую, что губы при этом улыбаются. — Честно только скажи. Мне за что, блядь, цепляться, а?

Она медленно пожимает плечами.

Смотрит на цветы на полу, перекладывает их на стол — и тут же снова забывает.

— Я правда не знаю, Андрей. У меня просто... дыра в груди. Там ничего нет. Вообще, совсем ничего.

— Как сказать «иди ты нахер со своей любовью» — и не обидеть», — иронизирую.

— Я думаю, если мы поживем раздельно, то... ты сам все поймешь.

— Мы уже пробовали разъезжаться и это не сработало, Юль.

— Может, плохо старались? — Она тоже иронизирует и слегка вздергивает подбородок.

— Предлагаешь постараться лучше?

— Думаю, на этот раз у нас точно получится.

Блядь, да какого же...

— Хорошо, давай стараться лучше! — Я разворачиваюсь к лестнице, поднимаюсь, хоть ноги слушаются плохо.

Действую, как робот — сумка, шмотки на первое время, бритва, ноутбук. Все.

Минут десять, за которые успеваю сдохнуть и воскреснуть, и снова — в ад.

Персональный, увешанный транспарантами с цитатами Юлии Татариновой: «Надо постараться лучше, говно ты ебаное, мне нахуй ненужное!»

Когда спускаюсь, Юля стоит ровно на том же месте и кажется, даже в той же позе.

Внутри все равно ворочается недобитый оптимизм, заставляющий замедлить шаг, когда до порога остается всего пара метров. Вдруг остановит?

Но Юля даже как будто рот не открывает.

А у меня мерзкое чувство, что на этот раз у нас правда все получится: разъехаться, снова подать заявление на развод и дойти. Обручальное кольцо на пальце ощущается хрупким, как будто из алюминия: надави, сожми — и сплющится, треснет.

Как наш с Юлькой брак.

Я открываю входную дверь. Холодный воздух из подъезда бьет в лицо, но совсем не отрезвляет.

— Прости, что заставлял тебя так долго терпеть, — говорю, прежде чем сделать шаг за порог.

Юла молчит.

Дверь закрывается с глухим, надежным щелчком, отсекая меня от жены и от моей жизни.

Погода, наконец, вспомнила, что весна, и надоедливый снег сменился затяжным плотным ливнем, с которым даже «дворники» справляются с большим трудом.

Очень символично, потому что внутри меня заливает точно так же.