Глава двадцать третья: Юля

Я чувствую себя испорченной, потому что после того, как мы с Андреем разъехались, квартира постепенно снова начала превращаться в место, где мне нравится быть.

Пошла уже третья неделя, как я живу одна, и ощущение свободы, наконец-то, вернулось в мою жизнь. Легкие снова свободно дышат и каждый вдох больше не ощущается, как будто я пытаюсь надуть порванный воздушный шар. Мне все время хочется еще больше — потому что дозировать эту странную свободу категорически не получается. Я вернулась к привычке ходить по квартире в одной майке, снова сплю голой, иногда — встаю посреди ночи и сижу на кухне, подогнув ногу как цапля, просто разглядывая в окно ночной город.

Мне больше не нужно натягивать улыбку по утрам. Не нужно контролировать выражение лица, когда мимо проходит Андрей. Не нужно судорожно придумывать ответы на бесконечные, заботливые «Как ты себя чувствуешь, Юль?». Никто не заглядывает мне в рот, считая съеденные ложки супа, не пытается укрыть мои плечи пледом. Я могу просто ложиться на пол и часами смотреть в потолок.

Я могу позволить себе роскошь быть сломанной.

Могу быть пустой.

С каждым днем, что мы с мужем проводим врозь, я заново учусь чувствовать жизнь.

И это, наравне с облегчением, наполняет мою кровь ядовитой отравой стыда.

В прошлый раз, когда мы с Андреем разъехались — тоже по моей инициативе — я несколько дней ревела в подушку. Возвращалась с работы, где упахивалась до невозможности стоять на ногах, а стоило переступить порог квартиры — просто забивалась в угол и выла, потому что пустота без него ощущалась невыносимой, лишенной кислорода и жизни. И со временем стало только хуже. Как бы я не убеждала себя, что не все любящие друг друга люди способны пройти по жизни рука об руку, без Андрея мне было физически плохо. Он ощущался везде — каждый шорох заставлял сердце болезненно сжиматься. Даже кровать пахла им, хотя я практически каждый день меняла белье и с упрямством человека с ОКР, таскала его в химчистку, надеясь вытравить запах мужа. Только в тот день, когда мы подали заявление о разводе, поняла, что этот запах не на простынях и наволочках, а в моей голове. И оттуда его не уберет никакой клининг.

Сейчас… все иначе.

Настолько по-другому, что я иногда ловлю себя на мысли, что хочется побрить голову налысо или изуродовать себя какой-то косметологией, чтобы хоть как-то облегчить чувство стыда за чувство освобождения.

Возможно, мне было бы легче, если бы муж закатил скандал — орал, размахивал руками с упреками, дал бы повод увидеть в нем простого смертного мужчину, а не великолепного Андрея Татаринова. Но он сделал все красиво — молча собрал вещи, ничего не разбив на продаете, и даже не заикнулся о том, что если меня что-то не устраивает — почему тогда выезжать должен он, а не я?

Сейчас наше общение свелось к редким техническим сообщениям в мессенджере.

Он пишет, что заплатил за коммуналку (для меня это всегда было нерешаемой задачей уровня теоремы Ферма). Я вежливо благодарю. Он снова пишет, что хотел бы забрать кое-какие вещи, но не хочет меня беспокоить, и мы уточняем наши графики. Я прихожу домой, вижу его полки в гардеробной почти полностью пустыми — и мне все равно.

Мы не поднимаем никаких личных тем, не инициируем задушевные разговоры.

Он не караулит меня под офисом, я не задаю вопросов, как он устроился.

Мы держим дистанцию, как саперы на минном поле. Я не знаю, где он живет — снял квартиру, номер в гостинице или ночует в офисе. И, честно говоря, запрещаю себе об этом думать. Мой мозг просто блокирует любые мысли об Андрее, потому что стоит дать слабину — и я ни за что не выберусь из-под лавины вины.

Я сосредотачиваюсь на том, что заново учусь осознавать себя.

Медленно, как люди учатся ходить на протезах, преодолевая сопротивление и страх собственного тела.

В первых числах июня уже цветут липы. Воздух становится липким и сладким, и каждое утро я пью его с жадностью, как после тяжелого затяжного похмелья, потому что снова начала бегать по утрам. Чтобы все успевать, приходиться вставать в пять, а чтобы перезагружаться без потерь функциональности — в двадцать один ноль-ноль у меня отбой в обнимку с подушкой. Хотя иногда филоню и читаю. Сейчас — поглощаю книги одну за другой, глотаю разные милые «гринфлажные» истории, в которых нет «стекла». Странно, но в двадцать лет я воротила от них нос, предпочитая «тяжелую артиллерию» английской классики и разные драмы о том, где в конце обычно все либо умирают, либо читают потерянные письма. А в тридцать вдруг начала кайфовать от вайба обнимашек без надрыва.

С меня словно потихоньку слезает кожа, но ощущается это так, будто под ней будет не просто новая раскраска, а какое-то другое существо. Я не тороплюсь, позволяю трансформации пройти плавно, потому что в глубине души трусливо боюсь увидеть в зеркале нежизнеспособную безобразную химеру.

Сегодня в моем расписании йога. Раньше я занималась в модном центре здоровья, а сейчас сменила его на маленькую уютную студию, в которую приходится ехать с запасом в тридцать минут. Зато там ощущается безопасность и не пахнет слишком сложными для моего восприятия «Кирке» и «Баккарой». Только чистыми полотенцами и чем-то синтетическим от резиновых ковриков. Здесь не знают про мой бэкграунд и не смотрят с жалостью, от которой хочется чесаться.

— Юль! Привет! — Тишину раздевалки нарушает звонкий голос.

Я оборачиваюсь и невольно улыбаюсь.

Оля.

За последние месяцы она изменилась до неузнаваемости.

Если бы я писала истории про «Сделай себя сам», то Оля была бы идеальной кандидаткой на роль одной из героинь. Куда-то делась вечно заикающаяся пухлая учительница с глазами, в которых читался страх сказать слово с неправильным ударением. Из нее «вылупилась» уже почти идеально постройневшая стрекоза с модной стрижкой, стильными образами и блеском в глазах, который невозможно симулировать. Подмечаю и другие детали: загар, явно не из солярия, маленькое багровое пятнышко на ключице, слишком похожее на след от страстного поцелуя, чем на синяк.

— Тебе очень идет этот топ, — говорю я, с опозданием соображая, что так увлеклась поиском новых «доказательств» их с Малининым «все отлично», что упустила момент, когда взгляд стал неприлично пристальным.

— Спасибо! — Оля довольно краснеет, но уже без зажатости. — Решила устроить себе спортивный шопинг и кажется, скупила пол магазина. Мы сейчас запускаем новую коллекцию, работы выше крыши, но я так кайфую! Юль, я наконец работаю там, где красиво! После школьных плакатов, отчетов и родительских собраний — это просто другой космос! Буду должна тебе за это до конца жизни!

Я сажусь на скамью, чтобы завязать шнурки на кроссовках.

Мне нравится «новая» Оля. Странно это признавать, учитывая, насколько мы разные, но ее простое, бесхитростное тепло меня заземляет. Она единственный человек в моем окружении, который общается со мной без оглядки на мою личную катастрофу. Про то, что мы с Андреем разъехались Оля, как и все остальные, тоже ничего не знает. Мы это не афишируем. А мне нравится, что в нашем с Олей общении никогда не возникнет тема «ну как же так?»

— А еще... — Оля понижает голос до заговорщицкого шепота, пока губы медленно растекаются в улыбку. — Подарок Дани! Просто так! Без повода!

Она протягивает руку. На запястье — элегантный «Ролекс» в белом золоте.

Мне почему-то хочется облизать вдруг ставшие слишком сухими губы.

Они как будто склеиваются. Делают меня немой.

Малинин никогда не был жадным. «Красивые жесты его боялись» — приходят на ум сказанные мной же слова, когда я валялась с пневмонией, а Дан притащил в палату проигрыватель виниловых пластинок и где-то раздобыл аудиоспектакль по Алисе в Стране чудес. Просто, потому что услышал, как я подпевала себе под нос: «Я страшно скучаю, я просто без сил...»[Строчка из песня из аудиоспектакля «Алиса в стране чудес»]

Но даже он не стал бы разбрасываться «Ролексами» просто так.

Кажется, он все-таки заземляется.

Я никогда первой не инициирую разговоры о Дане, но в этом в принципе нет необходимости, потому что Оля охотно сама все рассказывает.

Они встречаются уже два — или три? — месяца? Точнее, как говорит Оля, у них «все очень стабильно и по-взрослому». Они часто проводят время вместе, Дан не против изредка наносить «визиты вежливости» ее родителям или ходить с ней в театр, который Оля обожает. А еще дарит цветы, делает дорогие подарки, хотя до сегодняшнего дня ничего уровня «Ролекса» вроде бы не было. И этот загар, готова поспорить, Оля привезла с какого-то совместного отдыха.

Она буквально светится от этого сумасшедшего коктейля эндорфинов.

А я даже порадоваться за нее как следует не могу, потому что каждая счастливая улыбка на ее лице заливает мое горло горькой желчью. Мне безумно, до тошноты стыдно перед ней за тот поцелуй с Малининым. И за наш острый разговор в доме родителей Андрея. За то, что я до сих пор думаю, что «Я люблю тебя, Ю», он сказал серьезнее, чем то, что говорит ей.

Как будто то счастье, которое она строит, стоит на плохом фундаменте над непредсказуемыми грунтовыми водами.

Или мне просто хочется так думать? Почему?

Я никогда не разрешаю себе заходить вглубь этих мыслей, потому что слишком велика вероятность заблудиться в непроходимой тьме, а у меня даже нет хлебных крошек.

— Крутой подарок, Оль, — заставляю свой голос звучать ровно и вполне искренне. Моя маска держит удар и даже не трескается. — Дан умеет в «красиво». И такими вещами, поверь, даже он не разбрасывается.

Она как будто ждала этих слов. Словно хотела, чтобы именно я подтвердила, что у нее есть повод начать придумывать имена их будущим детям или, для начала, хотя бы кличку для собаки.

— Я до сих пор не верю, что все это по-настоящему, — признается Оля. На мгновение морщит лоб. — Иногда страшно, что проснусь — а его нет и телефон молчит, и все это окажется просто сном.

— Ну, учитывая, что он вел себя как придурок, имеешь полное право иногда ловить панику, — пытаюсь ее подбодрить, хотя слова с трудом проскальзывают из горла в рот. — Но, кажется, Малинин уже перерос молодежные бунты и выбрал...

Хочу сказать «достойную девушку», но это кажется каким-то... слишком обезличенным?

Не хочу ее обидеть, поэтому просто выразительно прохожусь взглядом от макушки до пяток, как будто имею ввиду «все вот это».

Ей этого достаточно.

После тренировки Оля предлагает поехать выпить смузи, но я вежливо отказываюсь, ссылаясь на завал по проекту «Лайф+». Это полуправда — работы действительно много, но главная причина в том, что у меня больше нет сил удерживать эту вежливую полуулыбку. Мне нужно спрятаться.

Вечером я заказываю такси до дома — понятия не имею, сколько должно пройти времени, чтобы я снова захотела сама сесть за руль. По ощущением, этого не случится никогда, потому что даже от одного взгляда на руль, в голове «выстреливает» подушка безопасности и в ноздрях моментально воскресает запах талька.

Зато теперь у меня есть возможность рассматривать город через окно и замечать изменения, на которые раньше просто не было времени, потому что приходилось все время следить за дорогой. И сейчас вид размытых в каплях дождя огней бульвара впервые за много месяцев вызывает желание взять в руки телефон, но не для того, чтобы ответить на рабочий звонок, а чтобы запечатлеть красивый кадр.

Я не заходила в свой ИГ с момента аварии.

Бегло листаю его туда-сюда, разглядываю фото. Мне даже не нужно смотреть на даты постов, чтобы помнить, когда именно и по какому поводу я делала каждый кадр. У меня красивая страница, модное слово «эстетичная» описывает ее без натяжки, потому что я с детства слышала, что буквально все, что я делаю, должно быть безупречно. «Или делай лучше всех — или не делай совсем», — любила говорить бабушка. Сколько красивых лайф-стайл фото, сделанных в моменте, смазанных и с заваленным горизонтом ушло в корзину — сказать трудно, но это точно в десятки раз больше опубликованных.

Юлия Татаринова «до» никогда не выложила бы даже в сторис фото в окно такси, на котором по большому счету, ничего не видно. А Юля-сейчас — хочет и выложит.

Просто так.

Чтобы потом просматривать эти безобразные кадры и чувствовать себя живой.

Я делаю еще пару снимков — собственный лаконичный силуэт, черный кожаный шопер и стакан с матча-латте в ладони. Никаких подписей и музыкальных дополнений, это просто попытка сделать шаг во что-то другое, без конкретной цели и точно не для того, чтобы оставить потом в закрепленных историях. Через двадцать четыре часа эти фото исчезнут — и, возможно, к тому времени я подумаю, что так даже к лучшему.

Я публикую все, как есть, не используя ни капли редактора.

И закрываю страницу, чтоб снова нырнуть в рабочий чат.

Квартира встречает меня привычной прохладой. Я не зажигаю верхний свет — только торшер в углу гостиной.

Долго купаюсь в душе.

Долго сушу волосы и обстоятельно наношу много-много шагов ухода, пока кожа не становится мягкой и идеально влажной.

Ужинаю тем, что по пути захватила из доставки, читаю, бесцельно щелкаю каналами, ни на чем особо не задерживаясь.

Разговариваю с одиночеством, с которым у нас теперь один на двоих язык.

Когда на телефон начинают прилетать уведомления о реакциях из ИГ, особо не всматриваюсь. Некоторые ники мне совсем незнакомы, некоторые воскрешают в памяти лица людей, которых я визуально вроде бы помню, но кто они и как именно пересекались наши пути — сейчас понять сложно. Какая-то Катя. София. Роман А. Классика жанра — огонечек от турка. Бывшие коллеги, дизайнеры, о-о-о-о, Рено Фо!

Я лениво листаю список просмотров, не особо вчитываясь в имена.

Но по мере приближения к концу списка, пальцы непроизвольно замедляют движение.

Возвращаюсь в самое начало, прекрасно зная, что имя, которое ищу, должно быть там, а совсем не в конце списка. Но пользователя с ником «d_malina» все равно нет, сколько бы раз я не листала проклятый список.

Я закрываю приложение, раздраженно отбрасываю телефон на другой конец дивана.

Глупости. Какая разница, смотрел он или нет?

Я сама потребовала, чтобы он исчез.

Сама кричала ему в лицо, что он ничего для меня не значит.

Он просто уважает мое желание. Каким бы засранцем не был Малинин, но в одном его точно нельзя упрекнуть — он уважает женское «нет».

Но внутри всё равно нарастает глухой неприятный зуд. Это как заноза в пальце — мелкая, почти невидимая, но ноющая от каждого прикосновения.

Сколько помню Дана, он всегда смотрел мои соцсети. Даже когда мы жестко ссорились, даже когда не общались месяцами — его дежурный просмотр всегда висел в первых рядах, как негласный манифест: «Я здесь, Ю, просто имей в виду».

Иногда это было раздражающе, но всегда — привычно.

Как маячки в темном незнакомом лесу — куда бы я ни шла, Малинин шел рядом, держа наготове носовой платок, стаканчик кофе и дурацкие шутки.

А сейчас его просто нет.

Я пытаюсь отмахнуться от этой «новой» реальности. Произошла абсолютно логичная и закономерная вещь, а не трагедия в миниатюре.

Мою посуду. Завариваю гречишный чай, перебираю гардероб, снова пробую читать.

Но в конце концов снова проверяю список просмотров — и там все так же до сих пор нет Дана.

Это очень тупо — злиться на него за то, что он игнорирует мое существование после того, как именно об этом я его и попросила?

Слишком сложные вопросы для той, которая еще не сбросила старую кожу и пока не знает, каким будет «обновление». Как и те, которые я запрещаю себе задавать, когда захожу в наш чат в ТГ. Не пролистываю переписку, не пытаюсь вспомнить на чем мы остановились (хотя последнее сообщение в чате — его, без ответа).

Пальцы двигаются быстрее, чем успевает сработать мой хваленый рацио.

Я: Малинин, у тебя отобрали телефон за плохое поведение или ты просто решил устроить себе тотальный цифровой детокс?

Отправляю.

И тут же замираю, глядя на экран.

Господи, Юля, что ты делаешь? Зачем ты ему пишешь? Чтобы что?!

Я никогда не удаляла сообщения, даже если писала какую-то ерунду. Это казалось смешным и нелепым. Но собираюсь сделать это сейчас.

И не успеваю, потому что серые галочки почти мгновенно становятся синими.

Паника делает ладони влажными.

Дан «печатает…»

Малинин: ???

Я еще раз перечитываю свое сообщение, мысленно фейспалмлю.

Понять, к чему это, можно только в одном случае — если знать контекст, скрытый в моей голове.

Я: Моя статистика охватов несет невосполнимые потери без твоей дежурной иконки в просмотрах».

И снова отправляю.

А он — снова почти сразу читает и пишет в ответ.

Я до крови прикусываю нижнюю губу, запрещая себе улыбаться.

Это кажется предательством по отношению к Андрею, которому я пишу сухо и четко. Мне для этого даже не нужно переключаться с делового на домашний.

Прилетевшее сообщение заставляет нервно сглотнуть.

Оно большое.

Малинин: Просто берегу твою хрупкую психику от своего деструктивного влияния. Показалось, именно этого ты хотела. Но прости, если мой маломощный мозг как-то не так интерпретировал твои слова на НГ.

Фирменный, ленивый, слегка издевательский тон Дана как будто запускает внутри меня давно заржавевший механизм. Кровь начинает бежать быстрее. В области шеи, там, где в последнее время ощущается только невидимый ледяной ошейник, становится тепло.

Я: Твое внезапное послушание выглядит пугающим. Если твой аккаунт угнали цыгане — просто моргни.

Кусать губу уже не работает — я провожу языком по маленькой солоноватой ранке и чувствую, что улыбаюсь — легко, язвительно. Как раньше.

Малинин: Решил попробовать быть хорошим мальчиком. Говорят, это сейчас в тренде))

Я: По-моему, этот образ плохо на тебе сидит. В проймах не жмет?

Малинин: Немного. Зато пуговицы не отлетают))

Я тихо смеюсь, утыкаясь лицом в подушку. Этот глупый, полузапретный пинг-понг словами... Стоило потерять его, чтобы понять, насколько в действительности все это мне необходимо.

Малинин: Как твой новый проект? Слышал, ты снова вляпалась во что-то грандиозное?

Откуда он «слышал» догадаться не сложно.

Хочется подколоть, а лучше — ужалить замечанием о том, что обсуждать меня со своей девушкой, а тем более — говорить мне об этом — не очень вежливо. Но сейчас это почему-то сложно. Я отвыкла. Придется заново учиться с ним разговаривать. Настраивать волну, как на допотопной радио-магнитоле.

Я: Я просто работаю, Дан, потому что работа — это единственное место, где все подчиняется логике.

Малинин: Твоя попытка все упорядочить в коробочки с бирками убивает всю спонтанность, Ю))

Я: Хоть в чем-то я стабильна.

Малинин: А как поживает твоя «стабильная» любовь к «Красавице и Чудовищу»?

Я закатываю глаза, потому что конечно Малинин в курсе, как я люблю этот старый мультик. Не знаю почему, хотя по нынешним лекалам, весь он — один сплошной «красный флаг».

Я: Зависит от того, с какой целью интересуешься…

Малинин: В четверг в «Дендропарке» будет открытый показ. С меня пледы и сэндвичи, с тебя — быть.

Я несколько раз перечитываю его сообщение, чувствуя, как краснеют щеки.

Ничего такого Дан не предлагает — мы часто так делали, просто по-дружески, и иногда к нам присоединялся Андрей. Но сейчас мне сложно представить себя, сидящей на одной с ним лавочке, даже если между нами будет лежать кирпич.

Я: У меня в пятницу важный созвон с Канадой в три часа ночи (проклятые часовые пояса), так что планирую лечь в девять.

Малинин: Ок.

Малинин: И если что — не переживай больше за свои охваты. Я буду пристально за тобой следить)

Через минуту он уже «не в сети» и не появляется там какое-то время, а потом я просто перестаю следить, наслаждаясь тем, что впервые за полгода не хочется плакать. И пустота больше не кажется… пустой.

Внутри меня медленно, по капле, начинает генерироваться тепло. Этого еще слишком мало, чтобы растопить все выстроенные за месяцы ледяные барьеры, но, возможно, однажды, они треснут и это случится как раз в тот момент, когда мне уже не будет хотеться прятаться от мира.