Глава двадцать четвёртая: Оля

— ...и она мне заявляет: «Танечка, мне нужен сапфир цвета утреннего тумана над рекой, но чтобы по цене, как фианит», — Танька картинно всплескивает руками, и за нашим столом в небольшом итальянском ресторанчике на Золотых воротах взрывается дружный хохот.

— Обычная история, — Даня лениво улыбается, делая глоток виски. — Ко мне на прошлой неделе завалился клиент, который требовал скидку на коллекционный «Порше», потому что его астролог запретил совершать крупные сделки по четвергам. Пришлось объяснить ему, что в пятницу машина будет стоить на десять тысяч дороже. Купил прямо на месте.

Я сижу рядом и буквально кожей чувствую, как по залу расходятся волны его обаяния. На Дане простая черная рубашка с подвернутыми рукавами, потертые джинсы и дорогие часы, но самый главный его аксессуар — это улыбка. Он выглядит породисто, дорого и чертовски уверенно. Я замечаю, какими глазами на него смотрит Лена из отдела маркетинга — ее зрачки слегка расширены, а дыхание сбивается каждый раз, когда он бросает в е сторону случайный взгляд. Да и блондинка за соседним столиком уже минут двадцать откровенно его гипнотизирует — я со своего места улавливаю эти липкие «повернись и посмотри на мои сиськи» флюиды.

Раньше я бы начала беситься, начала бы бесконечно поправлять волосы и платье, пытаясь приблизиться к одной из тех красоток, на которых он мог бы обратить внимание. Сейчас я просто констатирую факт, что рядом со мной роскошный красивый мужчина. Со мной, а не с одной из этих перекроенных в кабинетах косметологов и пластических хирургов кукол.

Мне нравится, как легкая острая ревность приятно щекочет нервы.

На правах хозяйки я кладу ладонь Дану на колено, медленно поглаживаю плотную ткань брюк и как бы невзначай прижимаюсь плечом к его боку. Дан не убирает руку — наоборот, под столом его ладонь почти все время лежит на моем бедре и он то и дело поглаживает мою ногу через тонкий шелк платья, слегка сжимая пальцы. Он легко поддерживает разговоры о высоком искусстве с мужем Тани, Сергеем, смеется над ее историями о капризных клиентах, травит байки про свои коллекционные «автонаходки» и ни на секунду не дает мне почувствовать себя забытой.

Когда приносят десерт, Даня сам отламывает ломтик тирамису и скармливает мне с ложечки под добродушные улыбки ребят. Я послушно открываю рот, чувствуя себя абсолютно невероятно счастливой.

Немного позже, когда мы с Леной идем в дамскую комнату, чтобы освежиться, коллега заговорщицки шепчет, что мой Малинин — это какой-то законный способ умереть, подавившись завистью, и на полном серьезе спрашивает, где я споткнулась об этот краснокнижный вид настоящего мужика.

А теперь мы с Даней едем домой.

В июне вечерня столица кажется похожей на хрустальный бокал, до краев наполненный неоном, свободой и счастьем. Мне хочется пить этот коктейль жадно, большими глотками, до дна. Ощущать вкус той жизни, о которой я раньше боялась даже мечтать. А сейчас, вот — сижу на пассажирском сиденье Даниного «Ягуара» и это место ощущается не чужим, взятым на прокат, а моим.

Я откидываю голову на удобный кожаный подголовник и не могу перестать улыбаться.

Мы останавливаемся на светофоре у бульвара. Даня лениво придерживает руль одной рукой, второй достает из кармана телефон. Экран вспыхивает, освещая его резкий красивый профиль.

Я наблюдаю за ним украдкой, через упавшую на глаза, уже заметно отросшую челку.

Он смотрит на экран всего секунду, но его брови мгновенно сходятся у переносицы, а челюсть напрягается до отчетливо проступивших желваков. Я знаю этот взгляд — уже научилась читать своего Малинина без спецсловаря. Так он выглядит, когда раздражен. Когда что-то идет не по его плану, когда капризный клиент или таможня срывают сделку.

Даня быстро смахивает уведомление, блокирует телефон и швыряет его на консоль между сиденьями.

— Что-то случилось? — осторожно, кончиками пальцев, касаюсь его плеча. — Хочешь я кого-то за тебя покусаю?

— Всё ок, Оль, — он улыбается, но я все равно чувствую легкую отстраненность. — Просто рабочая ерунда. Не забивай голову.

Так тоже бывает, когда его голову слишком резко занимает тяжелая задача со множеством неизвестных. Старая Оля точно бы приняла это на свой счет и начала корчить клоуна, лишь бы снова урвать каплю внимания. Я-новая понимаю, что в жизни у каждого человека есть другие сложные процессы, требующие исключительной концентрации, и не принимаю изменения Даниного настроения на свой счет.

Хотя, кое-что все-таки изменилось.

Например, вот эта улыбка, которую он добавляет к словам, и тон голоса, которыми пытается придать им больше небрежности, чем есть на самом деле. Это похоже на… занавеску. Плотную и красивую, за которой он прячет то, к чему не хочет открывать доступ.

За последние недели это происходит довольно часто.

Бывают дни, когда его телефон как будто превращается в священный Грааль — он часто просто вертит его руках, забирает с собой даже если отходить на пять минут и засыпает, держа на тумбочке экраном вверх — так, чтобы сразу видеть вспышку. А бывает, что просто швыряет его куда попало и не вспоминает до утра.

Как будто иногда чего-то ждет.

Или кого-то?

Я не знаю, как ведет себя мужчина, у которого появляется дополнительный «источник радости» (спасибо Тане за подогнанное приличное словечко!), но мне кажется, он как минимум не ночует каждый день со своей постоянной девушкой. Или пропадает — не на час и не на два. Мы с Даней спим каждую ночь вот уже несколько месяцев — иногда у меня, но чаще — у него. Я даже перевезла к нему часть своей косметики, немного вещей и разные мелочи, которые каждый день нужны под рукой. Он не возражает, только посмеивается, что теперь начинает понимать шутки насчет полок в ванной.

Возможно, это самообман, но разве так ведет себя мужчина, который нашел второй «источник радости»? Разве он не должен пытаться дистанцироваться, вместо того, чтобы покупать мне тампоны, когда те_самые_дни застали меня врасплох и пришлось его об этом просить?

Я дала себе слово не лезть на его территорию и не душить вопросами, чтобы не уподобляться тем истеричным девицам, которых он блокирует пачками. Но внутри, где-то в самом низу живота, иногда все равно ворочаться липкая прохладная тревога.

Возможно, если она станет больше и начнет доставлять дискомфорт, я обязательно поговорю с Даней, а пока…

Мы подъезжаем к его дому и лифт бесшумно поднимет нас на тринадцатый.

Как только тяжелая дверь квартиры закрывается за нашими спинами, Даня притягивает меня к себе. Он не любит долгие прелюдии, ему нравится начинать прямо после «заперто». А мне нравится каждый раз ощущать на нежной коже щек, подбородка и ключиц невидимые царапины от его щетины, потому что целует — жадно, и прижимает — намертво.

Сейчас — так же, только теперь к поцелую примешивается горьковатый вкус грейпфрутового тоника, который он пил в ресторане, и нотка жгучего напряжения, которую он выдыхает мне в рот вместе с поцелуем.

— Очень красивое платье, — шепчет Даня, утыкаясь носом в мою шею. Горячие губы оставляют влажные обжигающие следы на коже, спускаются к плечу, пока пальцы тянут за тонкую «лапшу» бретелей, моментальной спуская их по плечам. — Весь вечер представлял, как его сниму.

Я запускаю пальцы в его волосы, притягиваю голову ближе и сама подставляю места, где хочу его губы — ямочка под шеей, ложбинка между грудей, соски... Он целует и облизывает, оставляя влажные следы от слюны, опускается ниже, стаскивая платье по бедрам, до пола.

Мои босоножки летят куда-то в сторону.

За секунду я стою перед ним совершенно голая в маленьких бесшовных танга, которые Даня оставил нарочно — иногда он любит просто отодвигать белье в сторону. Иногда стягивает его зубами, нарочно медленно-медленно, доводя меня до исступления.

Мне голодно.

Мне безумно, до дрожи в коленях хочется его прямо сейчас, здесь, в полутемной прихожей, потому что без его члена внутри ощущение пустоты нарастает в геометрической прогрессии. То, как он подсадил меня на секс с ним, похоже на сложный химико-психологический процесс, потому что мне одновременно невыносимо хочется поскорее, прямо сейчас, загореться — и кончить, жадно глотая эндорфиновый откат. И в то же время — растягивать удовольствие по капле, до боли и ломоты в теле, пока каждый нерв в моем теле не начнет умолять о расслаблении.

Даня подхватывает меня на руки, несет в спальню, не разрывая поцелуй ни на мгновение.

Он рвано и тяжело дышит, кусает мои губы и я ощущаю это как тот же голод, который чувствую сама. Я не знаю, что у нас будет дальше, но кажется, что все самое страшное осталось позади. Что мы склеились где-то на уровне предсердий и легких, и теперь ему будет так же тяжело оторваться от меня, как и мне от него.

Даня роняет меня на край кровати, пальцы мнут мою грудь. Член — твердый, крупный, пульсирующий под плотной тканью джинсов — упирается мне в бедро. Я приоткрываю рот, шумно вдыхая прохладный воздух спальни, и тянусь к его ремню.

В его кармане тихо настойчиво трижды вибрирует телефон.

Даня замирает. В микроскопическом зазоре между вдохом и выдохом его тело каменеет. Ладонь на моей груди спускается ниже, на ребра — и замирает там.

Он не тянется к телефону сразу. Но я вижу, как на секунду скашивает взгляд вниз — не на мои бесстыже раскинутые ноги, а на карман, где только что жужжал телефон.

Я тянусь к нему, пытаясь прижать обратно, но… Даня отодвигается.

Проверяет телефон и едва заметно улыбается. Обычно, если речь не о чем-то важно, он делает это лениво и слегка небрежно, а сейчас как будто «мазком» — остро и азартно, как улыбается, когда узнает какие-то супер-отличные новости.

Копаюсь в памяти, выуживая все наши последние разговоры — возможно, он правда ждет какую-то очередную, очень эксклюзивную машину? Не помню.

Даня медленно отстраняется — сначала просто садится, проводя рукой по лицу, как будто стирает с него бывшую там минуту назад страсть, а потом, вздыхая, встает. Его член все еще напряжен, джинсы расстегнуты, но желание заняться со мной сексом исчезло без следа.

Сердце делает смертельное сальто, срывается со страховочного троса и падает куда-то в пустоту.

— Прости, Оль, — Голос Дани звучит ровно. Даже слишком. — День был ебанутый. Полный износ. Мне нужно буквально десять минут в душе, чтобы прийти в тонус, ладно? А то я как зомби.

— Конечно, да, иди. — Я тоже говорю слишком спокойно. На мгновение где-то в мозгу загорается красная лампочка под словом «Плохая актерская игра», но я заставляю ее погаснуть, беспощадно разрывая провода. Все хорошо, ничего страшного не произошло — он ведь и правда последние дни спит всего по пару часов. — Сделать тебе лимонад?

— Да, супер, спасибо, Хатико.

Дверь в ванную закрывается и как будто в пику моему слишком пристальному взгляду, раздается отчетливый сухой щелчок замка.

Через несколько секунд за стеной начинает шуметь вода.

Что не так?

Я не понимаю, что именно вызывает странную тревогу, от которой немеют кончики пальцев и сердечный ритм сбивает жуткая тахикардия.

Доходит только через секунду, когда по шагам прокручиваю весь наш разговор «после».

Даня ушел туда с телефоном.

А вода льется слишком ровно, как будто… она просто льется и все.

Ему нужны эти десять минут не для того, чтобы смыть усталость.

Он просто хочет побыть в тишине, чтобы ответить на что-то… важное? От кого-то важного?

Ремешок дорогих часов на запястье становится предательски холодным и нестерпимо тяжелым.

Пытаюсь снять его, но проклятая застежка словно вцепилась в меня намертво, кажется, если продолжу так же усердствовать, то сорву себе ноготь.

Трясу рукой, делаю глубокий-глубокий вдох и мысленно напоминаю себе, что новая «Оля» не накручивается из-за ерунды. Я тоже иногда хожу в ванну с телефоном, правда, чтобы сделать Дане голое селфи, но…

Пойди и постучи в дверь, попроси его выйти и скажи обо всем, что тебя беспокоит.

Это — нормально. Ты не нарушишь ничьи границы.

Я начинаю прокручивать эту сценку в голове и все мое «нормально» рассыпается буквально на первой же фразе Дани: «Если тебе что-то не нравится, Хатико — ты можешь не ждать и не терпеть».

Почему-то именно такой вариант кажется самым вероятным.

А вот ответа на то, что я буду делать в таком случае, у меня нет.

Поэтому…

Я встаю, набрасываю на себя его рубашку, взбиваю волосы, которые Даня успел порядком растрепать, и иду на кухню, чтобы сделать обещанный лимонад.

Мы поговорим об этом в другой раз.

Когда я наберусь сил и не буду бояться, что без него мой мир снова разлетится вдребезги.