Глава двадцать шестая: Андрей

Я не курил года четыре. Бросил ради Юльки, потому что морщила нос и заставляла меня чистить зубы трижды, если ложился к ней в постель после вечерней сигареты на балконе.

Но сегодня...

Сегодня, блядь, мне надо.

Иначе начну грызть бетон старых кирпичей чертового ЗАГСа.

Прижимаю спину к стене у входа, пытаясь найти точку опоры, чтобы хоть немного расслабиться. Это здание мне хорошо знакомо — серая штукатурка, колонны под фальшивый мрамор, дешевая позолота на вывеске. Шесть лет назад мы с Юлькой здесь же расписывались. Ирония, сука. Я даже помню, что внутри воняет пыльными шторами, дешевым шампанским и чужим конвейерным счастьем.

Отличное место, блядь, чтобы похоронить шесть лет жизни.

Щелкаю зажигалкой, затягиваясь до упора. Дым застревает в легких и жжет горло сухим противным теплом. Пальцы подрагивают. Совсем немного, едва заметно для чужого глаза, но главное, что я сам чувствую этот чертов тремор глубоко под кожей.

Бросаю взгляд на часы — двадцать пять минут двенадцатого. Мы с Юлей договорились встретиться в половину. И она никогда не опаздывает, так что...

Мое внимание фиксирует тяжелый рокот мощного мотора. Сама тачка — большой черный пикап на грязевых колесах — еще только разворачивается на перекрестке, а ощущение, будто в муравейник запустили слона. Машина медленно подползает к бордюру, подвеска мягко отрабатывает неровности асфальта, когда заваливается передком на тротуар.

Я замираю, так и не выпустив дым из легких, потому что из открывшейся со стороны водителя двери появляется моя Юла.

Тачка для нее великовата, мягко говоря, поэтому я сначала вижу, как она ставит ноги в белоснежных кедах на подножку, а потом легко спрыгивает на асфальт. На ней свободные белые брюки и рубашка почти того же цвета. Солнцезащитные очки на пол-лица, хотя сегодня, как и предыдущие несколько недель — плотная облачность.

Я хорошо знаю свою жену — пока еще жену — и уверен, что Юлька сама бы такую машину никогда не купила. Даже бы на такую не взглянула. Она «Теслу» выбирала именно с электродвигателем, чтобы была «тихая, и компактная, и скользила по городу как птица».

Этот огромный, брутальный танк — стопроцентно малининская история.

В башку сразу навязчиво лезут все его разговоры о том, что Юле нужна нормальная габаритная машина, чтобы если влетит какой-то урод «у нее только минус краска и декор». Я ему тогда сказал, что машину выбирала Юля, что она хотела вот такую, а я не могу заставить ее пересесть на что-то другое только потому, что мне так хочется. И попросил не лезть не в свое дело, даже если он великий знаток машин.

Малинин не лез.

Я уважал Юлькины границы и ее право решать самой — на чем ездить, как ездить, как строить карьеру, как распоряжаться временем, как и через что смотреть на мир.

А Малинин, как только появилась возможность, все равно сделал по-своему: пригнал, вручил, обеспечил безопасность.

Молодец, брат. Просто сразу с козырей зашел.

Мне и в страшном сне не могло присниться, что подавать заявление о разводе моя жена приедет на его машине.

Я выпускаю сигаретный дым сквозь сжатые зубы, чувствуя, как внутри ворочается тяжелая, холодная ярость вперемешку с бессилием.

Я ее теряю.

День за днем, минута за минутой. А человек, которого я до сих пор считаю своим братом, уже стоит наготове с распахнутыми объятиями, чтобы забрать то, что я не могу удержать.

Юля не спешит подходить — она жуткая аккуратистка, поэтому достает из сумки ролик для одежды и парой движений «стирает» с брюк невидимые ворсинки.

Она выглядит... живой.

Этот факт нахуй разбивает мне сердце. Точнее, то, что осталось от этого бесполезного куска мышц после того, как несколько недель назад Юля прислала сухое, на сто процентов продуманное и осознанное: «Андрей, я хочу развод». Не знаю почему, но первой реакцией было ответить ей смеющимся смайликом и припиской: «В прошлый раз ты хотя бы позвонила». Она тоже пошутила — написала, что значит теперь нам обязательно нужно развестись, чтобы не доводить ситуацию до абсурда, иначе в третий раз о разводе она сообщит по голубиной почте.

Я после этого несколько дней тупо не спал — боялся закрыть глаза и увидеть во сне ее — не знаю, чтобы тогда со мной было, если бы утром оказалось, что ни Юлы рядом, ни нашей квартиры, нихуя.

Но жене наше расставание явно идет на пользу. За те почти два месяца, что мы живем раздельно, с ее лица ушла страшная серая прозрачность и она, наконец-то, перестала быть похожа на замороженную человекоподобную боль. Спина снова ровная, плечи расправлены.

В ее движениях снова появилась уверенная хищная грация, об которую я однажды споткнулся — и без которой больше не представлял свою жизнь.

Я затягиваюсь, одновременно жадно впитывая каждую эмоцию на ее лице, хоть оно наполовину скрыто очками.

Юлька достает телефон. Экран вспыхивает, отражаясь в стеклах, и на ее губах — тех, которые я не целовал уже вечность — появляется мягкая, искренняя улыбка.

Кому ты так улыбаешься, Юла?

Кому летят эти твои редкие настоящие эмоции, пока я медленно дохну в пустой постели?

Кажется, самое время доставать шутку про Капитана Очевидность.

Я бросаю окурок под ноги, растираю подошвой по асфальту. Поправляю воротник рубашки. Плечи жмет — за последние месяцы еще сильнее раскачался в зале, пытаясь тяжелым железом выбить из себя дурь, и теперь половина гардероба сидит на мне как тесный панцирь.

Когда Юля роняет телефон обратно в сумку, поднимает голову и наконец меня замечает, ее улыбка мгновенно гаснет. Лицо снова превращается в вежливую маску. Очки скользят на макушку, открывая прозрачно-голубые глаза, в которых сейчас — вообще ничего.

Ни злости, ни боли.

Только вежливая, пустая дистанция.

Мы еще не развелись, а я уже чувствую себя безымянным номером, недостойным занимать место в ее телефонной книге.

— Привет, Андрей. — Она останавливается в двух шагах от меня. Ее запах бьет в ноздри, заставляя член рефлекторно дернуться в брюках. Сука, как же я ее хочу. На коленях готов стоять, лишь бы просто разрешила снова ее обнять.

— Привет, Юла. — Мой голос звучит солидно, ровно, без этого бабского скулежа, разрывающего мне грудину. — Отлично выглядишь. Машина... солидная.

Она мельком скашивает взгляд на пикап. Пожимает плечами.

— Дан подарил. Сказал, что пригнал ее для какого-то клиента, а тот в последний момент передумал. Деньги брать отказался — ты же его знаешь.

Я просто киваю, делаю вид, что все ок, ничего такого не происходит.

— Пойдем внутрь? — Юля бросает взгляд на часы. Внутри печет от мысли, что я пополнил коллекцию раздражающих факторов, на которые у нее строго отведенный лимит времени. — У меня правда совсем нет времени.

Она делает шаг к двери, но я перегораживаю дорогу.

Становлюсь прямо перед ней, заставляя поднять голову. Рядом со мной жена кажется совсем крошечной, хрупкой и тонкой. Только я один знаю, что в этой маленькой женщине упрямства больше, чем во всех моих строительных кранах, вместе взятых.

— Юль, давай поговорим. Пять минут. Пожалуйста.

— Андрей, мы уже все обсудили, — в ее голосе появляется легкое, предупреждающее раздражение. — Заявление — это просто технический момент. Если бы не нужно было ждать этот месяц — ты знаешь, я бы предпочла развестись прямо сейчас. Поэтому, прошу тебя, давай обойдемся без драмы.

— Мне не нужна драма, Юля. Мне нужен разговор. Пять минут.

Я смотрю на нее сверху вниз, так сильно сжав кулаки в карманах брюк, что ногти до крови впиваются в ладони.

Не буду умолять — просто, блядь, не умею, знаю, что только наговорю какой-то невнятной херни. Я привык решать проблемы действием, силой и деньгами. Но против ее ледяного равнодушия, все мои ресурсы — просто пыль. И все равно отчаянно, судорожно, как наивный долбоёб, пытаюсь зацепиться за последний шанс. Точнее, уже за его наполовину растаявший призрак.

Я готов фолить, лишь бы не дать ей уйти.

Юля долго изучает мое лицо. Видимо, находит там что-то такое, ради чего все-таки стоит нарушить правило ее категоричного «нет».

— Хорошо, Андрей, но только пять минут.

Мы обходим здание ЗАГСа по узкой асфальтированной дорожке. Здесь тихо и почти нет людей. В глубине небольшого сквера есть деревянная беседка. От времени краска местами вздулась, обнажив серое мертвое дерево. И по иронии судьбы, прямо напротив, за невысоким разукрашенным под радугу забором — площадка местного детского сада. Пока идем, я прикипаю взглядом к ораве малышни, которая с визгом носится по песку, напрочь игнорируя попытки двух пухлых воспитательниц как-то упорядочить этот хаос. Особняком ото всех сидит маленькая девочка с огромными розовыми бантами и сосредоточенно вылепливает что-то из песка. Когда случайно поднимает на меня взгляд и улыбается ртом, в котором не хватает парочки молочных зубов, не могу не улыбнуться в ответ.

Краем глаза замечаю, что Юля ловит наше короткое безмолвное взаимодействие и на короткое, почти незаметное мгновение, сжимает пальцы вокруг ремешка сумки.

Блядь.

Я пытаюсь махнуть головой, но она тут же набрасывает на нос очки. Ощущается это так, словно закрыла забрало перед рыцарским поединком.

Мы заходим в беседку. Я сажусь на деревянную скамью, Юля остается стоять у перил, прижавшись к ним бедрами. Между нами — метра два плотного, как незастывший бетон воздуха.

И в эту минуту я испытываю самую настоящую панику, от которой в груди горит, словно сердце выжигает клеймо на внутренней стороне ребер. Потому что я собирался поговорить об очень сложных вещах. Правильных и необходимых, но пиздец каких тяжелых. И предательский голос шепчет: ну вот нахуя усложнять то, что и так сложнее некуда? Доламывать то, что уже едва работает?

— О чем ты хотел поговорить, Андрей? — Юлин голос вежливый до ломоты в зубах, и взгляд на часы — второй за пару минут — как нельзя лучше иллюстрирует ее намерение не давать мне ни одной лишней секунды из пяти минут выклянченных минут.

Делаю глубокий вдох.

Пальцы снова находят в кармане пачку сигарет, но я ее не достаю. Сжимаю яйца в кулак, заставляя свой мозг работать четко и хладнокровно, хотя кишки горят синим пламенем.

— Я хочу попросить тебя не делать этого, Юла. — Говорю тихо. Вроде как весомо. Без надрыва. — Давай дадим нам еще один шанс.

Юля издает короткий, сухой вздох. Без злости, а как будто просто сильно устала, хотя я не заводил разговоров на тему «никакого развода», даже когда она снова об этом сказала. Все держался за ее святое право решать самой. И как наивный дурачок верил, что в последний момент моя жена передумает. Что ее желание от меня избавиться — временное и импульсивное.

— Андрей, мы не живем вместе уже почти три месяца. Чему ты хочешь давать еще один шанс?

— Нашему браку, — сжимаю пальцы вокруг пачки в кармане, нащупывая там всего одну, последнюю сигарету. Хочется закурить. Впустить в свое тело дозу горечи, которая перебьет этот пиздец какой пекучий разговор.

— Нашего брака нет, Андрей. Он умер. Ты хочешь реанимировать труп.

— Это не труп, Юль. Это кризис. Мы и раньше иногда ломались — это бывает в семьях, в отношениях. Мы уже справлялись с таким, и сейчас тоже справимся, если ты мне разрешишь.

Юля отворачивается, смотрит в сторону и ненадолго замолкает.

Проклятые очки наглухо блокируют ее взгляд, а по губам, которые она как будто нарочно расслабляет, ничерта не понять. Я как будто смотрю на абстрактную картину, состоящую из одних мазков, и пытаюсь понять, что на ней нарисовано. И чем больше стараюсь — тем более непонятной она кажется.

— Андрей, слушай... — Она делает вдох — легкий, выдаваемый только движением плеч. — Мне кажется, в прошлый раз мы не справились. Мы просто... замазали трещины штукатуркой и сделали вид, что все в порядке. Но с нами... что-то не так? Ты разве не чувствуешь?

Я стискиваю зубы так жестко, что ноет челюсть.

Спина под рубашкой покрывается холодным потом.

Ну да, Юла, я проебался со всех сторон в прошлый раз. Но мне хватило, чтобы понять, что я готов держаться за тебя зубами, нервами, чем угодно, только бы больше никогда не пережить это снова.

Но у ёбаной судьбы на нас свои планы.

— Я хочу, чтобы мы остановились вот здесь, Юла. — Еще никогда в жизни слова не давались мне так тяжело. — Начали все сначала.

— Хочешь получить какой-то другой результат, Татаринов?

— Хочу по крайней мере попробовать, — отвечаю, стараясь делать вид, что не слышу горькую иронию в ее голосе. А может, и правда показалось? — Хочу, чтобы мы...

Я слегка судорожно хватаю воздух, на секунду прикрываю глаза.

Мы уже были в шаге от развода — гораздо ближе, чем сейчас, но почему-то именно сегодня все ощущается не как репетиция или финальный прогон, а как окончательная премьера. И именно сейчас я собираюсь сделать самую огромную хуйню в своей жизни. Правильную, блядь, но тотально разъебывающую все, ради чего я готов даже умолять.

Блядь, сука.

Дан был прав.

Три года назад я закопал огромную грязную тайну и не нашел в себе силы признаться Юльке, что пару недель до даты, когда мы должны были подать на развод, я тотально сломался. Первый раз в жизни слетел с катушек. Если бы она все узнала еще тогда — она бы сто процентов меня бросила. А если я выпрошу шанс для нас и Илона все-таки сунет ей под нос мой проёб...

Это будет настолько тотальный и бесповоротный пиздец, после которого Юлька даже дышать со мной рядом не захочет.

Я должен сказать сам.

Именно сейчас.

Чтобы мы обнулились действительно по-настоящему.

Я очень, сука, блядь, изо всех грёбаных сил хочу прожить с ней всю жизнь, без детей — если такая плата за возможность быть рядом. К черту, я не кривлю душой, я готов на такой размен, где подписать?! Но я хочу, чтобы на этот раз все было... правильно.

— Я изменил тебе с Илоной... — Замолкаю на секунду. Горло перехватывает спазмом, во рту появляется кислый металлический привкус страха. Юля не перебивает, она просто стоит и смотрит, и я готов сорвать с нее проклятые очки, даже если взамен она расцарапает мне лицо. — Три года назад, когда мы разъехались. Когда были... примерно в этой же точке.

Тишина вокруг нас постепенно и неумолимо становится абсолютной.

Даже крики детей на площадке теперь как будто доносятся сквозь толстый слой ваты.

Я смотрю на ее руки, пытаясь выудить хоть какие-то подсказки в движениях пальцев, которыми Юля мягко, совершенно без надрыва отводит волосы от лица. Снимает с плеча сумку, но не опускает на деревянную скамейку, а просто держит за ручку перед собой, слегка раскачиваясь на пятках.

Не кричит.

Не подлетает, чтобы отхлестать по щекам и не разбивает кулаки в кровь об мою грудь.

Моя Юла наконец поднимает очки обратно на макушку и смотрит на меня со спокойным, почти вежливым любопытством, как будто я только что зачитал отчет о поставках экскаваторов на строительный объект, а не признался в том, что трахал женщину, которуя она в принципе очень даже хорошо знает.

На мгновение — на долю секунды — я допускаю поганую крамольную мысль, что Малинин все ей рассказал. Ну а хули там? Для него все складывается идеально — мы разъехались, и чтобы окончательно выбить табурет из-под нашего с Юлей брака, поделиться моим секретом было бы очень вовремя.

Но я быстро отмахиваюсь от этой мысли — то, что мой лучший друг любит мою жену, не делает его автоматически беспринципным ублюдком.

— Илона? — Юлька слегка приподнимает бровь. — Серьезно?

— Давай только вот это не обсуждать, — потираю переносицу. Я миллиард раз спрашивал себя, почему именно она, и каждый раз ответ был один и тот же — потому что оказалась в нужном месте и в нужное время, потому что я хотел выколотить из себя боль, а бухло и сигареты уже не помогали. Теперь я знаю, что и ебля с кем попало — тоже не лечит. Но машины времени чтобы что-то исправить, у меня нет.

— Ну в принципе... — Юля дергает плечом. Снова спокойно. Снова как будто ей похуй. — Ты ей всегда нравился — это было так очевидно. Почти просто вопрос времени.

От подчеркнутой иронии — на этот раз Юля ее даже не маскирует — внутри все окончательно леденеет.

Лучше бы она орала.

Сука, лучше бы отлупила меня своей сумкой.

— Я пиздец как об этом жалею, Юла, клянусь. — Поднимаюсь со скамьи, делаю шаг к ней, но останавливаюсь, потому что она едва заметно отклоняется назад. Не подпускает. — Я знаю, что должен был все тебе рассказать, когда ты позвонила и предложила встретиться, но... Решил, что если расскажу — потеряю тебя навсегда.

— Логично. — Юля наклоняет голову немного набок, разглядывая меня как какой-то музейный экспонат. Забавно, что только сейчас за последние полгода я вдруг снова чувствую себя хоть немного ей интересным. Жаль только, что со знаком минус. — И как, Андрей? Хорошо спалось? Обручальное кольцо не сильно жало?

А вот и фирменная Юлина злость.

Она не плюется ядом, не орет и не устраивает спектакль, как будто претендует на Оскара.

Но ей это незачем — она умеет замораживать словами и убивать взглядом.

Мне и в страшном сне не могло присниться, что однажды все это будет направлено в мою сторону.

— Плохо спалось, Юля. Пиздец как плохо. — Может ну его — и все-таки закурить? — Это была грязная тупая ошибка, совершенная по пьяни и без головы. Я был уверен, что мы расстаемся насовсем. Что я уже потерял тебя.

Она просто улыбается, слегка снисходительно, щедро поливая вполне ожидаемым «ну а что ты еще можешь сказать?»

Да, уверен, что говорю ровно ту же херню, которую на ходу придумывают все пойманные с поличным предатели, но у меня тупо нет других слов. Не выворачивать же перед ней душу наизнанку, чтобы рассказать, что я тот месяц реально до сих пор вспоминаю как жертва эпицентра ядерного взрыва. Ощущаю себя чудом выжившим, но тотально сгоревшим изнутри.

И все же делаю еще один шаг вперед.

Руки сами к ней тянутся, но я вовремя заставляю себя запихнуть их обратно в карманы.

Юля хмурится и смотрит с предупреждением — еще одну попытку сближения она мне точно не простит. Хотя, кажется, теперь это слово в ее словаре для меня навсегда забанено.

Собираю себя по кускам, заново, потому что драгоценные минуты разговора стремительно тают, а я так и не сказал самое важное.

— Я хочу, чтобы между нами не было этого дерьма, Юла. Потому что прошу тебя, пожалуйста, давай остановимся и попробуем еще раз. Чтобы ты принимала это решение, зная... что я не был идеальным мужем. Что я сделал огромную херню, о которой успел пожалеть бесконечное количество раз. — Мой голос вибрирует от отчаяния, которое я сдерживаю из последних сил. Плечи так напряжены, что рубашка как будто уже пошла по шву. — Я готов на все, Юла. Любые психологи, любые условия. Если ты хочешь еще какое-то время пожить врозь — хорошо. И я не требую ответа прямо сейчас, потому что...

— Я изменила тебе с Малининым, — перебивает она. Спокойно, четко, глядя мне в глаза с ясностью младенца. — Не настолько радикально как ты, но... Раз уж мы обмениваемся откровениями...

Я затыкаюсь, чувствуя себя куском мяса, который на скорости в триста кэмэ размазало по бетонной плите. Без страховки и последнего желания смертника.

Юля продолжает — не так как я, с идиотскими паузами, а спокойно, как будто пересказывает сюжет прочитанной книги. Возвращает нас в прошлое — не на три года, а сразу на шесть. В нашу первую серьезную тяжелую ссору. Мне о ней тяжело вспоминать, потому что иногда кажется, что если бы я не ляпнул тогда, что не хочу выбирать между любимой женщиной и семьей — что-то в Юлькином отношении к клану Татариновых было бы не таким категоричным.

Пока слушаю про аварию, все время мысленно прикладываю на тот ее день — свой, как лекало. Мне сложнее, потому что в меня тогда на всем ходу «маленькое приключение» не влетело. Помню только, что накануне жестко поругался со своими: отчитал мать, впервые в жизни поднял на нее голос и потребовал больше никогда не влезать в наши с Юлей отношения и держать свои замечания при себе. Потом — поругался с отцом, потому что получил от Татаринова-старшего заслуженную оплеуху за то, что позволил себе лишнего, даже если только на словах. Потом до кучи еще и с братом, который оказался в тот день у родителей и стал свидетелем. Услышал от Тимура, что мне рано жениться, раз не умею держать в руках свою женщину и не могу правильно «расставлять приоритеты». Его я уже без церемоний послал нахуй. От родителей уезжал с тяжелым сердцем. И всю ночь не спал — дымил как паровоз, прикидывая, что вообще происходит в моей жизни, куда я иду и к чему хочу прийти. Раз в полчаса пытался дозвониться до Юльки — она не отвечала. Только под утро — точно помню, что на часах было без семи минут шесть — взяла трубку. Я сказал: «Юлька, я тебя очень люблю, не хочу выбирать между и между, поэтому выбираю тебя».

Тогда еще подумал, что раз в это время у нее голос совсем не сонный, то она тоже всю ночь не находила себе места. А оказывается...

— Почему ты ничего не сказала? — спрашиваю, когда пауза в Юлином монологе намекает на конец просроченной на шесть лет истории.

— Потому что я тогда была уверена, что это было просто... — Она редко делает заминки в словах, тем более сегодня, но сейчас — спотыкается, подбирая нужное слово. — Я не думала, что когда-то снова увижу этого человека.

— А почему не сказала, когда увидела?

— Потому что я выбрала тебя.

Мы пересекаемся взглядами — коротко, украдкой, как люди, которые наговорили друг другу слишком много гадостей, а теперь у них — одна на двоих ложка, тарелка и еда.

Она не говорит это с упреком. Тем более — без пафоса. Просто признается в том, что имело огромное значение, но как будто — только тогда.

— Это не все, Андрей, — Юля снова набирает в легкие.

— Блядь... — цежу сквозь зубы, опуская голову вниз. Готовлюсь, что сейчас она бросит еще одну гранату мне за шиворот.

— Мы целовались. За несколько дней до Рождества. Когда ты был в Грузии. И я... ответила. Больше ничего не было, но я... понимала, что делаю и с кем.

Никакие подготовки не помогают — меня все равно оглушает.

Потому что это уже свежачок.

Потому что в это время она меня уже на пушечный выстрел не подпускала, я ее даже просто обнять не мог без того, чтобы она тут же не сжалась в комок, словно жертва насильника. Про такую роскошь как «поцелуй с ответом» я даже и не мечтал.

Ноги без особого участия головы возвращают меня к другому краю беседки.

В легких — полыхает.

Дышу тяжело, через нос, чувствуя, как пульс колотит в висках то маленькими молоточками, то здоровенными кувалдами сразу с двух сторон, словно моя голова — долбаный орех.

Вспоминаю тот их разговор на веранде в доме моих родителей.

Я тогда не стал лезть, хотя видел через стекло, что лицо у Дана такое же, как тогда, в больнице, когда он мне вмазал. Мне сложно объяснить, что я тогда чувствовал и думал. Наверное, нормальный мужик бы уже вылетел, вмешался, точно расквасил бы ему нос и выяснил, какого хуя вообще происходит между моей женой и моим почти что братом, и почему они, блядь, это «что-то» выясняют в доме моих родителей. Но я просто смотрел... и пытался понять, что же такое странное, уёбищное грызет меня изнутри.

Мысленно матерюсь.

Теперь я знаю, что меня грызло.

Теперь, сука, на все двести процентов понимаю, что это было ебаное чувство третьего лишнего.

Уже тогда.

— Ты его любишь? — Я задаю этот вопрос, глядя не на Юлу, а на облупленные от времени перила старой беседки. Ногтем большого пальца сковыриваю целые пласты пожелтевшей краски, под которой — гнилое дерево, муравьи, плесень.

Если она скажет «да» — я же сдохну.

— Я никого не люблю, — говорит жена — и сглатывает. — И... ничего не чувствую. Просто пытаюсь... куда-то выплыть.

Слишком много пауз, Юлька.

— В любом случае, это не имеет никакого отношения к тому, что я хочу развод, — уже спокойнее добавляет она. — Просто хотела, чтобы ты тоже знал, кого именно просишь остаться рядом с тобой.

— Один-один, — откуда-то берется в моей глотке злая шутка. Хотя, ну, они же не трахались, так что один на полтора, да? Или за сколько балов считается вот эта их с Малининым нерушимая связь длиною в шесть лет? Пол балла? Или сто?

Я не хочу даже пытаться представить, что бы чувствовал, если бы вместо этого она призналась, что однажды с кем-то перепихнулась по пьяной лавочке. Не хочу марать Юльку этой хуетой.

Мой взгляд ненадолго возвращается на детскую площадку.

Девочка с розовыми бантами придирчиво осматривает странное песочное нагромождение, а потом просто его ломает — беспощадно, разбивая маленькими ладошками под основание. Стряхивает песок с пальцев и встает. Больше ее это занятие не интересует.

Юлька, что мы с тобой наделали.

Ты знаешь?

— Юла, слушай, я думаю... — собираюсь сказать, что нам теперь точно нужно переварить всю эту информацию и подумать еще раз, но она успевает раньше.

— Без пятнадцати, Андрей. Если не пойдем сейчас, то не успеем подать заявление до обеденного перерыва. Я бы хотела разобраться с этим сегодня.

Поворачиваюсь — на ее лице все та же знакомая вежливость с примесью пустоты.

Мой ответ Юля не ждет — разворачивается и ровным, быстрым шагом идет обратно к ЗАГСу.

Внутри меня что-то с тихим хрустом окончательно осыпается.

Я вдруг отчетливо чувствую себя каким-то техническим сбоем в ее жизни.

Формальностью, которую она хочет поскорее закрыть, чтобы... как она там сказала?

Куда-то выплыть.и

Но уже без балласта в виде меня.

Выплыть в новую жизнь, в которой у нее на губах снова появляется улыбка, когда она смотрит на экран телефона.

Я медленно иду следом. Ноги кажутся неподъемными, каждый шаг дается с трудом, словно продираюсь сквозь болото.

Внутри ЗАГСа женщина в строгом сером костюме с начесом на голове смотрит на нас как на «очередных разводящихся», и задает все необходимые вопросы сразу, почти без пауз.

— Паспорта, пожалуйста. Заявление заполняйте по образцу. Свидетельство о браке. Госпошлина оплачена?

Мы заполняем бланки молча. Быстро.

Юля заполняет все без заминок, с первого раза. Я вывожу буквы кое-как, пару раз сильно нажимая на ручку так, что дешевая бумага не выдерживает и рвется. Начинаю заново — не нарочно тяну время, просто так получается.

— Подписи здесь и здесь. Придете через месяц, двадцать третьего июля, в десять утра. Если никто не передумает — брак будет расторгнут.

— Мы не передумаем, — спокойно, за двоих отвечает Юля.

Выходим на крыльцо, где снова зарядил дождь. Небо над нами так низко, как будто кто-то там наверху развесил тяжелый серый мешок.

Юля достает маленький складной зонт, спускается, но в последний момент останавливается у первой ступени.

Мы снова смотрим друг на друга — и я не могу отделаться от мысли, что все уже случилось. Как будто произошел прыжок в будущее и месяц размышлений остался позади.

— Я нашла себе квартиру. Небольшую, в центре. Так что ты можешь возвращаться.

Я хмурюсь, делая шаг к ней. Мозги все еще вязко ворочаются в черепной коробке.

Что она, блин, придумала?

— Юль, нафига? Живи там сама, она же огромная, видовая, ты о такой мечтала же.

— Я не могу там жить, Андрей. — Виновато улыбается. Темно на улице от этих проклятых туч — а она снова в очках. — И не хочу. Там слишком много... всего. Тебе эта квартира больше подходит, серьезно. Часть вещей я уже перевезла. Остальные могу забрать в выходные — когда тебе будет удобнее, чтобы мы не... ну...

— Не пересекались, — на автомате заканчиваю за нее. — Юля, блять, прекрати...

— Все, мне пора. До встречи двадцать третьего, да?

Она спускается по ступеням, легко и быстро преодолевая расстояние до огромного «RAM». Садится за руль, заводит мотор.

Тяжелый утробный рокот двигателя взрывается у меня в башке приступом острой боли.

Я все-таки достаю из кармана пачку, выуживаю последнюю сигарету. Щелкаю зажигалкой.

Дым снова жжет легкие.

Притупляет сначала боль, потом — все остальные чувства.

Увидимся двадцать третьего, Юла.

Потому что я абсолютно точно знаю, что в этот раз, в последний день перед разводом, она мне не позвонит.