Глава двадцать седьмая: Юля

Скотч поддается только со второй попытки, с неприятным треском отрываясь от плотного картона. Очередная серая коробка, вторая за сегодня. Всего их тринадцать — чертова дюжина — и если осмотреться, то они занимают примерно треть моей новой квартиры-студии.

Теперь в моем распоряжении одна большая комната в сорок восемь квадратных метров, где стенами отделена только ванная, а кухня, гостиная и спальня сливаются в одно пространство, лишь условно разделенное на зоны.

По сравнению с нашей с Андреем двухкомнатной квартирой, это все равно, что переезд в коробку из-под холодильника, но мне нравится отсутствие перегородок и большое, наполненное воздухом пространство, в котором легче и приятнее дышать. А еще вид из окна на какой-то безымянный сквер и парковочное место на открытой стоянке, потому что подземного паркинга здесь нет. За него пришлось доплачивать отдельно, но мне нравится, что моя новая большая машина смотрится монолитно и основательно, на фоне «пикапа», стоящие рядом «седаны» кажутся почти игрушечными.

Всю прошлую неделю я выстраивала рабочую рутину буквально по минутам. Работа до судорог в висках, потому что результаты моей бурной деятельности, которую я развела вокруг «Лайф+», наконец, начали приносить результат. Ожидаемый, что не может не радовать. Мы вышли на третью, финальную стадию ребрендинга. По моим примерным прогнозам. Она займет от трех до шести месяцев. Это будет уже зимой, так что я планирую сделать то, что давно боялась себе позволить — взять месячный отпуск и провести целый холодный месяц в какой-то теплой стране. Или, может быть, просто попутешествовать, но обязательно там, где суточная температура точно не опускается ниже ноля.

Хотя, все это пока только грандиозные планы и обещания заслуженного вознаграждения за труды. Я и раньше обещала их себе, но как только заканчивала работу над очередным «спасенышем», на горизонте начинал маячить следующий — слишком перспективный и слишком испытывающий мои профессиональные навыки на прочность, чтобы я могла легко им пожертвовать ради пары ленивых недель на пляже.

Вместе со сменой места жительства, пришлось сменить и другие «точки силы» — теперь я плаваю в огромном, на шесть дорожек, бассейне, в котором тренируется наша спортивная сборная по плаванию. Кажется, минимум половина пыталась меня склеить. Я бы сильно лукавила, если бы сказала, что это ни капли не льстит моему самолюбию. Но… я не врала Андрею, когда говорила, что все мои резервы — даже часть тех, которые отложены только на рабочие процессы — сейчас полностью уходят на попытки плыть против течения.

Потому что, если я сдамся и перестану бороться со стихией, она обязательно размажет меня об скалы.

Я еще раз осматриваю содержимое коробки — в этой только книги.

Как и в половине остальных.

В оставшихся… Пытаюсь вспомнить, но получается с трудом.

Это последние вещи, которые я вчера вывезла из нашей с Андреем квартиры.

Он улетел в Штаты еще в среду, на какую-то выставку тяжелой техники. Андрей такие мероприятия просто обожает, никогда не пропускает и всегда привозит контракт как минимум на пару уникальных единиц, которые во всей стране есть только у него. О том, что улетает, предупредил вежливым сообщением — первым после того, как мы подали заявление о разводе. Написал, что его не будет до четырнадцатого. То, что в любой из этих десяти дней я могу приехать и забрать свои вещи, не писал, но это читалось между строк. Я не стала растягивать надолго, наняла машину и… вот.

Три года назад, когда мы уже были в похожей точке, все было иначе.

Странно, что я понимаю это только сейчас, хотя тогда все ощущалось как финал. И все же, мы до последнего не развозили вещи. Тогда мне даже в голову не приходило искать другое жилье, а в этот раз это было второй мыслью после той, что нам нужен развод.

Как будто, хоть все и шло к неизбежному финалу, мы все равно держали в уме, что это не финал, а просто… дурацкая пауза.

В этот раз я вывезла все, даже пустые коробки из-под обуви, которые все равно выброшу.

Освободила много места в гардеробной из темного дерева, в которой его идеально развешанные пиджаки и рубашки выглядели как красивое фото о жизни идеального холостяка.

Попыталась представить, что через год или два, или три место этих на полках займут вещи какой-то другой женщины — и быстро избавилась от этой мысли. Наверное, о таком лучше задумываться спустя какое-то время, потому что, несмотря на то, что инициатива о разводе исходила от меня, думать об Андрее, как о чужом мужчине, мне пока еще больно и сложно.

Ключи от нашей старой квартиры пока лежат в ящике возле двери — как только Андрей вернется, я отправлю их с курьером. Хочу, чтобы он знал, что я никак не планирую вторгаться в его жизнь.

Я успеваю почти полностью разобрать вторую коробку, когда мой, брошенный на один из ящиков телефон, начинает вибрировать, шумно ползая по картону. На экране высвечивается «Малинин».

Я убираю за ухо волосы — все никак не доберусь до салона, чтобы обновить оттенок и длину — и включаю громкую связь, чтобы не отрываться от работы.

— Привет, Дан. — Разглядываю книгу на немецком, пытаясь понять, откуда она взялась — ни я, ни Андрей, на этом языке точно не читаем.

— Открывай, Ю. Я внизу, — его голос в динамике звучит расслабленно и привычно нагло.

— Не помню, чтобы я тебя приглашала, — кладу странную книгу к остальным и отодвигаю в сторону пустую коробку. О том, что я переехала, Дан знает: во-первых, мы вместе смотрели варианты, во-вторых — он уже подвозил меня сюда на прошлой неделе — помогал поднять коробку с новой кофемашиной, но приглашения зайти внутрь так и не дождался. — И у меня нет сил на твое общество. Я разбираю вещи.

— Значит, и готовить сил тоже нет, а я привез ужин из «Bottega» — твой любимый салат с каперсами и вялеными томатами, осьминога на гриле и нормальный кофе. Не ворчи, Ю, и поднимай шлагбаум.

Он заканчивает разговор до того, как я успеваю сформулировать отказ.

Логично и ожидаемо. Если бы Малинин начал вести курсы «Как насрать на мнение окружающих и получать все на свете», он бы точно поднимал не меньше, чем на поиске и продаже эксклюзивных автомобилей.

Через три минуты раздается короткий звонок в дверь.

Я открываю, заранее приготовив дежурную порцию яда, но Малинин просто вваливается в мою прихожую, мгновенно вытесняя собой весь кислород и мое желание немедленно вылить на него ушат всего, что я думаю о таких визитах.

Нужно как-то привыкать к тому, что в моей маленькой квартирке мужчина его габаритов ощущается, как медведь в рукавичке из старой детской сказки. Хотя в узкой белой футболке с традиционной провокационной надписью и мешковатых джинсах, отчетливо просматривается тонкая талия и широкие плечи. Он не громадина мяса, как все эти живущие в зале качки, но все же более… гм-м-м… стройный, если сравнивать с Андреем двухнедельной давности. Татаринов явно раздался в плечах — это бросалось в глаза даже через рубашку.

Я делаю незаметный взмах головой, избавляясь от тяжелых мыслей и об Андрее, и о нашем последнем разговоре по душам, вместо этого концентрируясь на Дане.

— Держи, пока не остыло, — Малинин всовывает мне в руки объемный бумажный пакет с логотипом ресторана и картонный подстаканник с двумя большими стаканами.

— Малинин, ты понимаешь значение слова «личное пространство»? — ворчу я, отступая на шаг, чтобы не упираться носом в его грудь. На мне старые спортивные штаны, растянутая футболка и кое как собранные заколкой-крабом волосы на затылке.

Рядом с ним я чувствую себя подростком-переростком.

— Понимаю, — он бесцеремонно скидывает кроссовки, оставаясь в белоснежных носках, и забирает у меня подстаканник. — Личное пространство — это место, куда пускают только тех, кто приносит еду. Где кухня?

— Там, где раковина и плита. Не ошибешься.

Дан проходит вглубь квартиры, оглядывая спартанскую обстановку: минимум мебели и горы коробок. Хмыкает, ставит кофе на кухонную столешницу и принимается выкладывать контейнеры. Я ненадолго залипаю на четкий рельеф вен на смуглых, покрытых русыми волосками предплечьях, и на «Омегу» с оранжевым циферблатом на запястье.

— Светло, — выносит вердикт Малинин, разглядывая единственное, но зато панорамное окно. — Но стерильно, как в процедурном кабинете. Где постеры полуголых красавчиков на стенах, Ю?

— Даже не знаю, как сказать, но… — Нарочно тяну паузу, забираю свой флэй-вайт и с наслаждением делаю первый, сливочно-горьковатый глоток. — Мне вообще-то тридцать, и плакаты с красавчиками из блокбастеров исчезли из моей жизни лет пятнадцать назад.

Дан усмехается, облокачиваясь на столешницу и глядя на меня сверху вниз. Серые глаза изучают мое лицо с оскорбительной внимательностью. Задерживаются на ключицах, на свободной горловине футболки.

— Похудела еще сильнее, Ю. Тебя ветром на парковке не сдувает?

— Не дождешься. — Обхожу его сзади и нагло пихаю в спину, заставляя двигаться в комнату, прямо к коробкам. Малинин поддается, но все-таки успевает схватить свой стакан. — Раз пришел — значит, поможешь расставлять книги. Только я тебя умоляю — строго по цвету корешков, или у моего внутреннего перфекциониста случится инсульт.

У меня есть маленькая стремянка, чтобы забираться до самой верхней полки, но теперь в ней нет необходимости — Дан без проблем достает до них, даже не прилагая усилий. В моей новой квартире нет мебели, но есть три огромных стеллажа под книги и мелочи, и почему-то именно они не дают мне покоя. Хочу поскорее их заполнить, чтобы прекратили распространять вокруг себя пустоту.

Мы с Малининым почти не разговариваем. Только изредка перебрасываемся короткими фразами, когда он натыкается на какую-то находку, которую точно не может оставить без ехидного комментария — то мои старые университетские учебники (так и не смогла их выбросить), то несколько дублей любимых книг, купленных исключительно ради переиздания в более красивых обложках. Я включаю музыку на маленькую переносную колонку и когда замечаю, что Дан начинает отбивать пяткой ритм и делает редкие плавно-танцующие движения плечами — ловлю себя на желании поддаться его настроению, и тоже… потанцевать.

Только мысль о том, что я давно этого не делала и ощущаю свое тело деревянным и шарнироподобным, отрезвляет и не дает опозориться. У Малинина, в отличие от меня, с пластичностью точно нет проблем — вот уж кто минимум раз в неделю разминает кости на модных закрытых танцполах. Хотя, возможно, сейчас уже реже — Оля, насколько я знаю, предпочитает театр и кино. Да и несмотря на разительные изменения в ее внешности, стиле и жизни, я все равно с трудом представляю ее в пайетках и софитах.

— Помочь с кофемашиной? — спрашивает Дан, когда остается последняя коробка, в основном заполненная иностранными бизнес-журналами, и он садится прямо на пол перед ней, скрестив длинные ноги.

Значит, заметил, что у меня так и не дошли руки ее подключить.

Я мотаю головой — нет, сама разберусь.

Он поднимает голову, продолжая смотреть с вопросом, потому что, конечно, я же не сказала это «нет» вслух. Успевает взять толстый журнал и пока ждет, что я скажу, поглаживает пальцами слегка потрепанный корешок. На трех костяшках у него маленькие косые шрамы, на тыльной стороне левой ладони — треугольный след от ожога. Я помню откуда они — Дан рассказывал в ночь нашего знакомства. Шрамы — потому что много дрался, чтобы в него не плевали (буквально), а ожог — потому что потерял деньги, которые мать дала на водку, и она решила его наказать… раскаленным утюгом.

Странно, но я точно помню, что все эти ужасные вещи Малинин рассказывал просто так, с улыбкой и даже самоиронией, точно не для того, чтобы пробить меня на жалость. Просто как-то обмолвился, что раз я его будущая жена — то должна знать, какой генофонд он может передать нашим будущим детям.

— Ю? — Дан кладет журнал сверху на коробку, протягивает руку — и кончики пальцев ложатся на мою лодыжку, потому что я стою слишком близко. — Ты зависла…

Воздух между нами мгновенно заполняет странная химическая реакция, которая случается только с ним. Мне сложно назвать это какими-то конкретными чувствами, потому они ни на что не похожи. Но, наверное, это больше всего похоже на радиацию, которую невозможно увидеть невооруженным глазом, но все внутренние датчики оглушительно трещат, выдавая критически уровень опасности.

Я делаю шаг назад — малининские пальцы соскальзывают, не пытаясь меня удержать — собираюсь вежливо поблагодарить его за помощь и попросить уйти, но когда открываю рот, говорю, почему-то, совершенно другое.

— Я рассказала Андрею. О нас.

Малинин, как раз взявший стопку журналов, замирает. Буквально на долю секунды. А потом спокойно поднимается на ноги и кладет ее на свободное место на полке.

— О чем именно? — Его голос ровный, без единой лишней эмоции. Профессиональный покерфейс.

— Обо всем, — я слежу за ним, пытаясь поймать хоть какую-то реакцию. — Как познакомились и… о том, что случилось на площади.

Сказать «о нашем поцелуе» абсолютно точно у меня не получится.

Смешно, но в моей голове это прозвучит как заклинание, которое немедленно приведет к повторному действию.

Дан аккуратно поправляет журналы — срез к срезу.

Поворачивается ко мне, чуть-чуть наклоняя голову к плечу.

Проводит по губам кончиком языка.

Мой в ответ словно деревенеет.

— И как, Ю? Легче стало?

— Да, — честно признаюсь я. — Было… странно.

— Давно надо было это сделать, — роняет Малинин, снова сосредотачиваясь на коробке. — Андрей — не идиот. Он и так все понимал. Насчет меня — точно.

— А еще он рассказал про Илону. — Я сглатываю, пытаясь продавить в желудок горький сухой ком. Не получается. Не знаю, почему так, но с каждым днем мне все тяжелее осознать измену мужа, хотя сначала было почти все равно. Боль как будто догоняет меня на длинной дистанции, точно угадывая, когда начинаю выдыхаться. — Ты знал?

Стараюсь говорить ровно, без надлома, но в голосе отчетливо слышны обвиняющие прокурорские нотки.

Дан снова застывает. На этот раз надолго, не шевелится секунд пять, пока я пытаюсь разгадать его мысли по жестко очерченному профилю и упрямо сжатым губам. Бесполезно. Но он тут же показывает их сам — когда переводит на меня полный злой глухой решимости взгляд.

— Знал, — признается, без намека на попытку оправдаться.

Я позволяю себе горький хриплый смешок и выключаю музыку, потому что легкий ритм босса-новы кажется слишком неуместным саундреком для нашего, ставшего слишком колючим разговора.

— Ну, конечно. Вы же лучшие друзья. — Пытаюсь стряхнуть с себя гадкое послевкусие предательства. — Мужская солидарность — это святое, да, Малинин? Один трахает левую бабу, пока второй держит свечку и молчит. Потрясающе.

— Юля, прекрати, — жестко перебивает Малинин. Его голос падает на несколько тонов ниже, чуть ли не впервые становясь таким низким. — Мы были друзьями. Больше — нет. Я узнал об Илоне случайно, почти сразу. Хотел ли рассказать тебе? Да, блядь, хотел! Каждую ёбаную секунду мечтал прийти и вывалить это все, чтобы ты наконец открыла свои идеальные глаза и свалила. К чертям собачьим.

— Или к тебе? — бросаю бездумно, первое, что приходит в голову.

— Или ко мне, — снова не отпирается он.

— Так почему же не рассказал, Малинин? Три года, прикинь? Могли бы трахаться как кролики, вместо того, чтобы я пыталась дважды залететь от мужчины, который буквально ебался с чужой, блядь, женой, пока сам еще носил кольцо на пальце!

Какая-то часть меня осознает, что претензии к Дану — это запоздалая реакция на правду Андрея.

Совершенно несправедливо валить все это на голову Малинина.

Мне моментально становится стыдно.

Права была бабушка — когда женщина позволяет себе эмоции, всегда получается либо слишком грязно, либо слишком безобразно.

Я пытаюсь отодвинуться, беззвучно извиняясь за то, что Дан попал под горячую руку, но он резко подается вперед, сокращает расстояние между нами до пары сантиметров. Если я вдохну слишком глубоко — обязательно упрусь грудью в его грудь. Поэтому цежу воздух еле-еле, через нос, маленькими порциями.

— Я боялся, что ты сломаешься, Ю. — Пальцы зарываются в мои волосы у висков, заставляют поднять голову. Дан не произносит этого вслух, но в серых глазах без труда угадывается просьба не отворачиваться. — Ты верила в свой идеальный брак, как в икону. Любила Андрюху так… сильно. Я подумал, что если расскажу все как есть — это будет слишком тяжело. Ты же раздумала подавать на развод, помнишь? И… прости, Ю, но как бы сильно я тебя не любил, я не хотел бы однажды узнать, что ты пришла в мою постель не ради меня, а за антидепрессантами.

Мне почему-то нестерпимо больно смотреть ему в глаза.

Но и не смотреть — невозможно. Как будто если просто моргну — все исчезнет.

Что именно «все»?

Господи, я не знаю!

Малинин, как обычно, прав — три года назад эта правда уничтожила бы меня физически.

Но и всплывшая только сейчас, она лупит в виски заевшим на повторе вопросом: «А что же было между нами все эти три года, Андрей? Что было… все эти шесть лет?»

Я сознательно убегаю от ответа.

Не сегодня.

— Отпусти, Дан. — Пытаюсь освободить свое лицо из его ладоней, но добиваюсь обратного — он заводит пальцы на затылок, толкает голову вверх, куда-то к обрамленным щетиной губам, которые пахнут крепким кофе, табаком и колой. Я терпеть не могу запах табака… но Малинин — единственный в мире мужчина, которого эта горечь делает «вкуснее». — Малинин, блин, пусти…

— Не уходи от разговора, Ю, — упрямо гнет свое. — Мы никому ничего больше не должны.

— По-моему, ты забыл, что…

Я собираюсь напомнить об Оле, но не успеваю, потому что в кармане джинсов Малинина начинает настойчиво и бесцеремонно вибрировать телефон.

Мой взгляд натыкается на имя «Оля» на экране, потому что Дан не особо шифруется, кто ему звонит.

«А точно никому и ничего?» — говорю одними губами, отворачиваясь до того, как прочитаю ответ на его.

Я понимаю, что было бы крайне странно испытывать какие-то угрызения совести по отношению к Оле. По целой куче причин. Я ничего ей не должна, я намеренно никак и ничем Дана не провоцирую, и если бы он хотя бы раз дал понять, что ему некомфортно поддерживать даже наш дружеский треп — я бы лучше откусила себе язык и сломала бы пальцы, но больше ни разу ни разу не стала бы ему звонить или писать. Даже больше — я бы поставила крест на любом нашем общении, если бы он просто не ответил на то мое сообщение. Все поняла бы. Мысленно пожелала бы Малинину доброго пути с хорошей девушкой — и все. Сейчас мне уже сложно сказать, насколько тяжело это ощущалось бы для моего внутреннего интроверта, которому с Даном всегда было на удивление комфортно, но я в любом случае смирилась бы с тем, что он решил остепениться.

И все-таки, мне неприятно горько внутри.

Я пытаюсь отойти, но Дан перехватывает мой локоть и тянет обратно, прижимая к своей груди.

Снова вырываюсь, на этот раз решительно, хотя в том месте, где только что была его теплая ладонь, ощущается неприятный холод потери. Слышу короткий выход куда-то мне в затылок, скрип зубами.

— Да, Оль. — Дан отвечает сухо, почти небрежно.

«Хорошая девочка Оля…?» — или как там?

Еще месяц назад я уверенно бы сказала, что почувствовала бы, если бы мой мужчина хотел вылизать до сантиметра тело другой женщины. А теперь… Теперь я не знаю даже, почему давным-давно случившаяся измена делает мне настолько больно. Мне ли осуждать Олю за то, что она не замечает, что их с Даном красивый роман — это конфета с испорченной начинкой?

— Я занят, Оля. На работе… Нет, не смогу — буду ебаться до позднего вечера. Давай завтра? Все, пока.

Он сбрасывает вызов, слегка раздраженно, как будто избавляется от назойливой мухи.

Я по-прежнему стою к нему спиной, но когда Дан снова приближается, слишком фонящее тепло его тела падает мне на плечи, словно плед. Эффект от этого обратный — под одеждой колются мурашки и перекатывается озноб.

Никак не могу отделаться от мысли, а было ли так, что я звонила Андрею, и он вот так же раздраженно отмахивался от меня первой же пришедшей на ум подходящей ложью. А потом поворачивался к Илоне — и продолжал ее трахать?

Эти предположения впрыскивают яд в мое хорошее настроение.

Заставляют отшатнуться, когда понимаю, что Малинин хочет обнять меня за плечи.

Поворачиваюсь — и щедро поливаю его горючей смесью обиды и злости.

— Какая мерзость, Малинин, — даже не пытаюсь скрыть злую иронию. — «Занят на работе»? Серьезно?

— Ю, блядь, не начинай. — Он крепко, до проступивших желваков, сжимает челюсти.

— Не начинать что? Делать вид, что я не понимаю, что ты пытаешься превратить меня в… Илону? — Я не знаю, почему вместо «любовницы» произношу ее имя. Подсознание взяло под контроль ту часть моего мозга, которая отвечает за логику и терпение — и просто ее выключила. Я теперь как плохой художник — что вижу, то и пою.

— Ревнуешь? — Дан плашмя резко заталкивает ладони в передние карманы джинсов. Смотрит на меня исподлобья, так пристально, что начинаю ощущать себя раковой клеткой под микроскопом. — Ю, тебе достаточно просто сказать.

— Сказать что, Малинин? — По венам растекается концентрат настоявшейся боли. А вслед за ним — паника, что мой всегда послушный корабль внезапно слишком быстро и бесконтрольно несет на сероглазую скалу. — Я не буду в этом участвовать, слышишь? Не собираюсь быть для тебя… «работой, с которой ты ебёшся».

Проблема в том, что пока я пытаюсь избежать столкновения, скала по имени Малинин движется наперерез.

Он зажимает меня в стык между полками.

Из-за разницы в росте приходится закинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза.

Лицо Малинина становится каменным, взгляд наполняется решимостью хирургического скальпеля.

Он ничего не говорит — просто снимает блокировку с телефона и быстро нажимает на экран.

Прикладывает трубку к уху.

Секунда. Две.

Только слыша приглушенные гудки, с опозданием понимаю, что он собирается сделать. Хочу схватить его за руку, выбить телефон из рук, но Дан легко пресекает мои попытки, перехватывая за затылок и грубо вдавливая мое лицо себе в грудь.

Я жадно глотаю густо пропитавший ткань футболки мужской запах.

Это впервые за шесть лет, когда я чувствую, как пахнет немного вспотевшая кожа другого мужчины. И что в моей голове на мгновение, как падающая звезда, проскальзывает импульс — прижаться к малининской коже губами. Просто попробовать — как это, когда рядом… кто-то другой?

— Оля, привет еще раз, — его голос звучит пугающе спокойно, моментально меня отрезвляя. Таким же деловым ровным тоном Дан обычно закрывает сделки. — Оль, прости, по телефону такое говорить — полная хуйня, но лучше так, чем пиздеть тебе снова. Прости, Хатико, но нам дальше не по пути.

Я не «Хатико», но мне все равно не по себе.

Я застываю.

Мое сопротивление и попытки вырваться из его рук падают до нулевой отметки.

Слов на том конце связи я не слышу — только странный приглушенный шум.

— Прости, что я такой мудак и не сказал об этом раньше, — Дан продолжает говорить, и в его голосе нет ни капли сожаления, только безжалостная честность. — Ты ни в чем не виновата. Правда. Вообще не бери в голову эту херню. Просто… мы не склеимся, Оль. Никак не склеимся. Ты же умная девочка, Хатико, сама все про меня понимаешь.

Он заканчивает разговор без прощальных слов.

Может потому, что Оля первой решает недослушивать.

Может потому, что ему самому сказать больше нечего.

И как будто чувствует, что я снова подумываю сбежать — сжимает в кулаке мои волосы у затылка, посылая под кожу капельку приятного натяжения.

— Ты осознаешь, что наделал, Малинин? — Я все же немного не честна сама перед собой — никакой женской солидарности в эту минуту во мне нет. Как, впрочем, и какой-то триумфальной радости. — Бросить девушку за тридцать секунд? По телефону? Ты просто эгоистичное чудовище.

— Не хочу чтобы ты думала, что я хочу ебаться с тобой как с «работой», — тяжелый вздох толкает его грудь навстречу моим губам. Я пытаюсь избежать контакта, втягиваю их в рот, но делю это слишком поздно. На языке появляется вкус колы и сигарет. — Хочу ебаться просто так, потому что люблю.

— Пусти меня! — Пытаюсь сгруппироваться, отпихнуть его, но он даже не шевелится.

У Малинина абсолютное преимущество в весе, росте и самоуверенности.

Все, чего я добиваюсь — его вторая рука обвивается вокруг моей талии и накрепко фиксирует нас друг с другом, как титановая скоба.

— Успокойся, Ю, — выдыхает прямо в макушку. Его сердце под моими губами стучит как сумасшедший метроном. — Я выбрал тебя. Все. Видишь?

— Какой же ты придурок, — шепчу я… капитулируя под натиском неразбавленной и грязной, но все-таки правды. На глаза накатывают слезы. Понятия не имею, откуда, но их сразу так много, что бороться и скрывать просто бессмысленно. Защитный сарказм рушится, оставляя меня голой и беспомощной перед этим оглушающим напором. — Так нельзя, Дан. Это неправильно. Она же любит тебя…

— А я люблю тебя. — Хриплый шепот у самого уха запускает мне в кровь новую порцию мурашек. — Перестань все время пытаться быть правильной, Ю. Это только твои загоны.

Его объятия становятся крепче.

Малинин прижимает меня так сильно, что едва не трещат ребра, но этот непрошеный физический контакт неожиданно приносит странное, дикое облегчение. Дан чуть меньше Андрея по всем параметрам, но именно в нем я сейчас неумолимо, захлебываясь, тону.

Позволяю себе эту секундную, запретную слабость.

Всего на мгновение.

— Я ни к чему не готова, Малинин, прости. — Морщусь, представляя, насколько динамщицей сейчас выгляжу. — И долго не буду готова. Кажется. Не знаю.

— А я разве что-то прямо сейчас прошу? — Его голос снова становится мягким. Поцелуй в висок ощущается нежно, без напора и пошлости. В нем больше дыхания, чем тактильного контакта. — Я раздолбай и чурбан, но все равно плюс-минус понимаю в каком ты сейчас состоянии. Знаю, что тебе нужно время. Без проблем. Буду ждать, сколько потребуется. В гордом одиночестве.

— Загугли слово «одиночество», Малинин, — подхватываю его расслабленность — и послабляю свой собственный контроль. — Не уверена, что ты правильно понимаешь, что оно означает.

— Я в принципе сам виноват, что не берег честь и репутацию, — делано вздыхает он и на этот раз уже не держит, когда я мягко, но, наконец-то, отстраняюсь.

Не знаю, как можно одновременно чувствовать и потеряю от того, что меня больше не держат его руки, и облегчение ровно от того же самого.

Мне действительно нужно собирать себя заново.

Навести порядок в хаосе чувств, пока они окончательно не сбили мой внутренний компас.

— Тебе лучше уйти, Малинин. — Сейчас это единственное, что я осознаю на сто процентов точно и чего действительно хочу. Малинин не давит и не душит, ни на чем не настаивает, но его просто слишком много.

— Ок, Ю. — Дан не обижается. — Не забудь только про осьминога, ладно? Тебе понадобится много сил, чтобы отбиваться от моих ухаживаний. Ты же не хочешь облегчать мне задачу, да?

— Ни в коем случае, — окончательно расслабляюсь, потому что после шторма мы снова вернулись в уютную знакомую гавань взаимных подколок. — Без предварительных ласк и смазки поимею твой мозг и терпение — можешь даже не сомневаться.

— Блядь, Ю, я же теперь дрочить под это буду, — Малинин закатывает глаза и мне снова приходится толкать его в спину, но на этот раз уже к входной двери.