Глава двадцать восьмая: Оля

Шипастый пластиковый ролик вгрызается в боковую поверхность бедра с такой яростью, будто это не спортивный инвентарь, а орудие пыток времен инквизиции.

Я прикусываю губу, сдерживая невольный писк и делаю медленный перекат назад, мысленно повторяя ставшую моей молитвой мантру о том, что я все вывезу, что я сильная и что далеко не все полезные вещи должны быть приятными и доставлять удовольствие. Вот, как например, физическая боль. Оказалось, полезная штука, удивительно эффективно вытесняющая ту, другую, которая уже несколько недель кочует по моему телу. Иногда просто зудит в висках и там ее прибить легче всего — любой таблеткой от головы. Но чаще — застревает где-то в районе солнечного сплетения и мешает нормально дышать.

И иногда, как сегодня, равномерным плотным слоем растекается по мышцам, вызывая неприятные судорожные сокращения. Понятия не имею, что бы я делала, если бы в моем «рационе» вот уже несколько месяцев не было силовых тренировок. Они не снимают болевой синдром полностью, но как будто вытесняют его из тела, заявляя свои права на мои бедные суставы и мышцы.

Поэтому — теперь всегда обязательно ролик, чтобы убрать забитость.

Я заставляю себя сделать еще три прокатывания по плоским ребрам ролла и останавливаюсь.

Мягкие ткани упорно сопротивляются давлению. Кожа под тонкими черными лосинами горит огнем.

В беспроводных наушниках надрывается какой-то меланхоличный британский инди-поп. Обычно я такое не слушаю, но этот плейлист выложила британская блогерша, которая в режиме онлайн проживает расставание с мужчиной, с которым была в отношениях больше десяти лет. Она назвала эту подборку музыки: «Плейлист для тех, кто доказал, что жизнь после крушения поезда все еще существует». Я просто собрала себе такой же и удивительным образом, это все вписалось в мою личную драму. Она не десятилетняя и, может, для многих яйца выеденного не стоит, но я невероятно горжусь тем, что даже спустя семнадцать дней после исчезновения Дани из системы моего жизнеобеспечения, продолжаю существовать.

Я ему не звоню. И не пишу. Это моя личная маленькая победа. Оказалось, что гордость — удивительный орган, способный отрастать заново даже после того, как я целый год старательно указывала его в асфальт. А тактика «мудрой и понимающей женщины», была просто красивым синонимом обыкновенного женского мазохизма.

Я решила, что с меня хватит.

Хотя между «решить» и «быть» все равно слишком большая дистанция, но я хвалю себя даже за микроскопические шаги, ведь пока иду — я все еще на дистанции, и все еще двигаюсь в пункт «Б» с надписью «Вот теперь мне пофигу».

Не ругаю себя даже за то, что иногда, просто листая что-то в телефоне, пальцы все равно меняют маршрут в сторону нашей с Даней переписки. До сих пор не могу ее удалить, но уже отношусь к этому философски — когда смогу сделать это без кровопускания, это будет самым важным сигналом, что я, наконец-то, полностью поборола вирус малининозависимости.

А пока…

Иногда перед сном захожу в наш чат и просто смотрю на строчку «был в сети 12 минут назад». Изучаю его аватарку — черно-белый снимок в машине, где виден только резкий профиль и сильная рука на руле. Смотрю и мысленно уговариваю: «Ну напиши мне какую-нибудь глупость, пошути, спроси как дела…».

Но каким-то образом все равно чувствую, что на этот раз никакого камбэка не будет. Что он вычеркнул меня за тридцать секунд телефонного звонка не для того, чтобы через пару месяцев снова написать. Я достаточно протрезвела для того, чтобы объективно понимать, что и этих трех месяцев не было бы, если бы я сама не влезла ему под руку. Даня точно не писал бы мне и не звонил (позже я узнала, что он даже даже удалил мой номер из контактов).

Так что, Полищук, катайся дальше на этом проклятом ролике и не ной. Ты знала, что до ЗАГСа с Малининым дойти все равно не получится.

После короткой передышки, снова укладываюсь лопатками на ролик, зажмуриваюсь — и прокатываюсь до того места у основания шеи, где болезненный зажим ощущается особенно сильно.

Как бы странно это не звучало, но сильнее, чем исчезновение из моей жизни Дани, я переживаю исчезновение… Юли. Никогда бы не подумала, что так скажу, но мне очень не хватает ее отрезвляющего голоса и простых, но работающих советов. Мы, конечно, не были подругами не разлей вода — и вряд ли бы вообще когда-то могли ими стать — но я успела привыкнуть к нашим кофейным встречам пару раз в неделю на полчаса, и тому, как она дергала вверх мою самооценку, когда я еще жутко комплексовала из-за слишком узких джинсов или слишком красной помады. Никакие британские блогерши Юлино «Хочешь — делай, для себя, для настроения, для опыта» заменить не смогут даже через миллион лет.

Теперь на мои попытки встретиться, Юля всегда отвечает вежливыми отказами.

Я не обижаюсь, честно, потому что понимаю, какой ад сейчас происходит в ее жизни. Она никогда не говорила об этом сама, но разговоры об их с Андреем разводе через какие-то дебри достигли и моих ушей. В большом городе-милионнике мы так или иначе у всех на виду. Мне кажется, что для Юли это все очень тяжело. И то, что она хочет побыть в своей раковине, абсолютно логично. В конце концов, сейчас ей в любом случае тяжелее, чем мне.

Я перекатываюсь на живот, делаю короткую передышку, стараясь не обращать внимание на нескольких посетительниц, которые, хоть места вокруг валом, решили позаниматься йогой настолько близко, что их слишком терпкие парфюмы причиняют дискомфорт.

Перекатываюсь на живот, упираюсь предплечьями в резиновый мат и начинаю раскатывать переднюю поверхность бедер.

Неделю назад я, наконец, переехала.

Сделала то, о чем мечтала давным-давно и на что самоотверженно откладывала деньги.

Наверное, если бы не наш с Даней роман, сделала бы это раньше, но в последнее время в его квартире я проводила больше времени, чем в своей. После того, как Малинин дал мне отставку, я проплакала сутки, а потом взяла ноут и стала искать квартиру для переезда. И нашла — крошечную, тридцать два квадратных метра, но светлую студию с панорамным окном на двенадцатом этаже. В трех кварталах от высотки, в которой живут Татариновы (ну или как теперь?) Да, аренда сжирает почти треть моей новой зарплаты — Гороховская подняла мне ставку, оценив круглосуточную готовность решать даже самые сложные задачи — но оно того стоит. Теперь каждое утро я просыпаюсь, смотрю на пейзаж из окна и чувствую себя самодостаточной селф-мэйд женщиной.

Ну, почти.

После переезда добираться до главного шоурума «KOZA» стало намного проще — можно даже на такси, но пришлось сменить милую фитнес-студию, куда мы ходили вместе с Юлей, потому что своего авто у меня нет и в ближайшее время денег на него точно не обломится. А добираться с пересадками и на метро по времени выйдет больше, чем я обычно тренируюсь. Поэтому теперь я занимаюсь в премиальном фитнесе — два квартала от дома, ВИП-абонемент, по которому у меня круглосуточный доступ до бассейна, зала со свободными весами тренажеров, зоны кросс-фита и даже шесть сеансов в каком-то массажном кресле-капсуле, на которое мне, если честно, стрёмно даже смотреть.

Я пока просто привыкаю к тому, что вокруг меня теперь немного другая публика.

К мужчинам вопросов нет, они в основном приходят сюда пахать, даже те, что явно похожи на альфонсов, а вот женщины… Спортивные топы и шорты у некоторых более открытые, чем мое нижнее белье.

Вот, например, как эти две соседки: сложно понять их возраст, но как будто постарше меня. Обе с идеальными укладками, в спортивных блестящих комплектах с вызывающими шортиками и открытыми топами. Хотя, возможно, когда у меня так же красиво прорежется рельеф, я тоже захочу носить что-то подобное, поэтому — почти не осуждаю и немного завидую. Они уже какое-то время растягиваются, машут ногами и становятся в планки. Пока я похожа на свежесваренного рака, у них не меняется даже тон лица.

Зато меняется выражение лиц, когда сначала одна смотрит куда-то в глубину зала, в сторону свободных весов, а потом туда поворачиваются уже обе.

Я невольно вытаскиваю один наушник, поддаваясь любопытству. Музыка стихает, уступая место привычному шуму зала: ритмичному шуршанию беговых дорожек, глухим ударам железа и шуршанию тросов на блочных тренажерах.

Прослеживаю за взглядами своих соседок — и замираю, наткнувшись на знакомое лицо.

Андрей.

Он стоит у силовой рамы, в пол-оборота ко мне.

И, боже, он… как большой магнит.

На фоне его габаритов другие мужчины поблизости кажутся просто карликами.

Его свободная серая футболка полностью мокрая на лопатках и на груди. Ткань облепила широченные плечи и рельефную спину, и мышцы красиво перекатываются буквально от каждого движения. Черные шорты не узкие, но у Андрея настолько мощные ноги, что ткань плотно облепляет квадрицепсы.

Он делает становую тягу. На грифе висит такое количество блинов, что металл слегка прогибается. Андрей наклоняется, обхватывает гриф ладонями — от напряжения на руках вздуваются вены. Мне кажется, раньше щетина на его лице была меньше, а теперь она как будто даже переходит в небольшую бородку.

Я знаю, что не должна так пялиться, но мне интересно — он реально поднимет такой вес? Хотя, почему меня это удивляет? Андрей Татаринов буквально похож на человека, который с такими тяжестями на «ты».

Он делает глубокий шумный вдох, фиксирует спину и мощным, плавным движением поднимает этот сумасшедший вес. Мне кажется, я вижу каждый жгут рельефа даже через одежду. И когда он делает движение вниз — и потом снова вверх, чувствую, что жутко краснею, потому что пялюсь на красиво очерченую пятую точку, которая в таком положении выглядит буквально как зависть любой фитоняшки.

Сделав десять — боже, целых ДЕСЯТЬ! — повторений, он возвращает штангу на помост и пол под моими коленями ощутимо вздрагивает.

Красотки в модных спортивных «луках» без стеснения обсуждают, кто первой пойдет с ним знакомиться. Мне хочется обломать им охоту и сказать, что вообще-то он уже занят, но сначала я вспоминаю что он в процессе развода, потом — что это вообще не мое дело, и я быстро отворачиваясь.

Почему-то чувствую себя страшно неловко из-за того, что мы столкнулись вот так.

Хочется незаметно собраться и уйти, не попавшись на глаза.

Ему сейчас точно не до светских бесед с бывшей девушкой лучшего друга.

У меня впереди еще несколько подходов, но я принимаю решение поскорее ретироваться из зала. Да, потому что здесь Андрей Татаринов. Не знаю почему его присутствие побуждает меня к побегу — он всегда был очень вежливым, внимательным и дружелюбным, даже когда я чувствовала себя пятым колесом в их компании. Возможно, но это не точно, подсознательно мне просто страшно, что если мы пересечемся и заговорим — он скажет что-то о Дане. Что-то такое, что точно разобьет мне сердце, вокруг которого антималининские заграждения пока только в процессе создания. Хотя в последнее время у меня сложилось впечатление, что Андрей и Даня практически перестали общаться, но, возможно, Даня просто не акцентировал на этом внимание?

Я заталкиваю ролик обратно в большой деревянный ящик для спортивного инвентаря, забираю шейкер с водой и направляюсь к стойке, где оставила свой номерок от шкафчика и лямки для румынской тяги. Нарочно стараюсь обходить зал по широкой дуге, не отсвечивая.

Но судьба в лице планировки зала решает иначе.

Эта стойка находится как раз на стыке зон растяжки и свободных весов. И я подхожу к ней ровно в тот момент, когда Андрей, вытирая шею коротким черным полотенцем, направляется туда же за своей металлической бутылкой.

Мы сталкиваемся почти вплотную.

Рядом с ним я чувствую себя совсем крошечной — моя голова едва достает ему до плеча.

А рядом с его габаритами даже мое пока далеко не рельефное тело, все равно кажется маленьким. Так же, как было с Даней, хотя Андрей все равно выше и значительно мощнее его.

Несмотря на то, что мы стоим ровно друг напротив друга, разделенные полуметром деревянной столешницы, я все равно стараюсь не привлекать внимания. И еще — дышу через раз, потому что его особенный запах будоражит ноздри. Мой опыт спортзалов не так чтобы велик, но я точно знаю, что далеко не все вспотевшие от нагрузки мужичины пахнут приятно. Как раз скорее наоборот. Но Андрей Татаринов определенно относится к меньшинству, к которому многие женщины явно не побрезговали бы зарыться носом в подмышку.

Я тянусь за своим номерком и даже успеваю его забрать, но когда хочу незаметно стянуть лямки — Андрей поднимает глаза. В первый миг в его взгляде нет ровно ничего, но, узнав меня, он удивленно приподнимает брови. Возможно, мне это только чудится, но одновременно с этим, спадает и напряжение в его плечах.

— Оля? — глубокий, басистый голос звучит как обычно мягко. — Привет. Не ожидал тебя здесь увидеть.

— Привет, — выдавливаю самую дружелюбную улыбку, на которую только способна, и сжимаю шейкер двумя ладонями, как будто без него меня вынесет в стратосферу. — Вот... решила сменить обстановку. Расширяю географию.

Андрей вешает полотенце на плечо и делает глоток из бутылки — в отличие от моего девчачьего шейкера радужной расцветки, у него большая стальная бутылка, правда, уже с немного потертым логотипом. Когда Андрей пьет, его кадык красиво двигается под покрытой щетиной кожей. Обращаю внимание, что на левом запястье нет привычных дорогих часов — только узкий ремешок фитнес-трекера.

— Хорошее дело, — кивает Андрей, внимательно разглядывая мое лицо. Понятия не имею, почему так происходит, но мне сложно не сравнивать его и Даню. Андрей смотрит на меня совсем иначе — с теплом и улыбкой, без намека на превосходство, которое влегкую мог бы себе позволить. — Отлично выглядишь.

Вспоминаю, что в последний раз мы виделись… боже, еще на Мальдивах, на Дне рождения Малинина. Это было осенью, а сейчас на носу конец июля. Наверное, для него мои минус тринадцать кило ощущаются иначе, чем для моей все еще недовольной этим результатом самооценки.

— Работаю над собой, — отшучиваюсь я, чувствуя, как слегка розовеют щеки. — Пытаюсь соответствовать внутреннему лекалу.

— Ну-у-у…

Он слегка наклоняет голову, на этот раз рассматривая меня с ног до головы, и я зачем-то инстинктивно прижимаю шейкер к груди, как будто за эта маленькую фиговину можно спрятаться. Выдыхаю только когда Андрей поднимает вверх большой палец. Пока жду какой-то словесный вердикт — снова смотрю, как он пьет, краем глаза замечая за его спиной тех двух девушек с растяжки. Одна из них зачем-то выразительно поднимает на меня брови, как будто я обязана испариться только потому что им так хочется.

Из духа противоречия заставляю себя остаться на месте.

— Не знаю, что у тебя за лекало, но по-моему, ты в отличной форме, — наконец, говорит Андрей. Это не звучит ни как комплимент, ни тем более как флирт. Он всего лишь констатирует факт моих стараний, как человек, который определенно знает, чего стоит даже самое микроскопическое изменение.

Мне очень приятно.

Настолько, что к кончикам ушей слишком сильно и резко приливает кровь. Еще одна такая фраза — и они загорятся как свечные фитили.

Говорить «спасибо» почему-то кажется слишком тупым. Как и хвастаться тем, насколько тяжело я над собой работаю. Поэтому, чтобы не стоять как истукан, задаю стандартный вежливый вопрос:

— А ты как? — Вспоминаю, что еще на Мальдивах Андрей рассказывал, что никак не может согласовать документы на перевозку какого-то очень мощного крана. Глупо спрашивать об этом сейчас — столько времени прошло — но я все равно зачем-то добавляю: — Расширяешь свой автопарк больших и страшных машин?

— Типа того. — Андрей пожимает плечами, его лицо на секунду становится сосредоточенным. — Еб…. М-м-м… у меня большая интенсивная любовь с контрактами, логистикой и таможней. Кажется, чаще невзаимная. Но это все очень скучно, и вряд ли интересно.

Я собираюсь сказать, что нет, интересно и я бы послушала, но вовремя прикусываю язык.

Не хочу чтобы не дай бог подумал, что навязываюсь или трачу его время.

Перевожу взгляд на его бутылку, колеблясь всего секунду. Спрашивать или нет?

Наверное, это глупо и не правильно, но я не могу удержаться.

Юля — единственный человек, о котором я думаю почти так же часто, как о Дане.

— Как дела у Юли? В последнее время почти не могу до нее дописаться и…

Черт!

Боже, я просто тупая тупица!

Нашла кого спросить, Полищук — они же разводятся!

Но вернуть слова обратно невозможно. И просить не отвечать на вопрос — тоже, потому что, «официально» я об их разводе ничего не знаю.

Пальцы Андрея, длинные, с аккуратно подстриженными ногтями, сжимают металл чуть сильнее — так, что костяшки едва заметно белеют. Это единственная деталь, которая выдает его внутреннее состояние. В остальном его лицо остается абсолютно спокойным.

Он делает медленный выдох.

— Не знаю, Оль, — произносит ровно и без надрыва, глядя куда-то поверх моей головы. — Несколько дней назад мы официально развелись. Так что я теперь… скажем так, не самый надежный источник информации о ее жизни.

— Прости, что… Не нужно было спрашивать… я… мне… — Вот теперь я снова заикаюсь через слово и точно горю, но не как свечка, а как костер инквизиции.

— Все нормально, — успокаивает Андрей. И даже подмигивает. — Выдыхай.

Отмечаю, что по нему и не скажешь, что в его жизни происходит катастрофа под названием развод. Он говорит спокойно, иногда улыбается и даже немного шутит. Никакого нытья, ноль пафоса о тленности бытия. О том, что он бы вдруг стал поливать Юлю помоями, я даже не думаю — Андрей точно не из таких мужчин. Мы общались очень мало, но я готова поставить на это даже свою голову.

— Я... не знала. Мне очень жаль.

— Все нормально, — повторяет он, слабо, едва заметно улыбаясь уголком губ. Без горечи, но с оттенком легкой — или хорошо замаскированной — усталости. — Рано или поздно это должно было случиться. Хватит мучить друг друга.

Если бы кто-то полгода назад сказал мне, что эти двое разведутся — я бы никогда не поверила. Сказала бы, что скорее солнце упадет на землю и мы все умрем, чем эти двое решат разорвать отношения. Но… наверное, вот так и расходятся такие пары — тихо, буднично, оставив за плечами много лет брака. Без дележки имущества, но с взаимным желанием дальше идти по-отдельности.

— Да уж, — я выпускаю короткий, грустный смешок, качая головой. — Кажется, пора организовывать клуб бывших. Мы с Даном тоже разбежались. Окончательно и бесповоротно.

— Мы подцепили вирус одиночества, — он коротко смеется.

— Наверное. — Нам обоим сейчас паршиво, но общая поломанность неожиданно расширяет набор тем для разговора. — Мои бесконечные качели наконец-то остановились. Даня решил, что нам больше не по пути и сообщил мне об этом по телефону примерно… секунд за тридцать.

— Очень в его стиле, — спокойно и веско роняет Андрей. Просто как констатацию факта. — Забей и не принимай на свой счет.

— Спасибо. И не подумай, что я ябедничаю. Просто… это как будто… пришлось к слову.

— Ябедничай на здоровье. Увижу его — намылю шею. — На этот раз он шутит — это видно по тонким лучикам морщинок, появившихся в уголках карих глаз. У него они красивого глубокого цвета.

— Ну... Я уже пережила первый шок, — заразившись его улыбкой, расправляю плечи и храбрюсь. — Переехала в новую квартиру, рядом, на бульваре. Хвастаюсь! На двенадцатом этаже! Вид из окна не дает разрастаться жабе «боже, это очень дорого!» до неприличных размеров.

— Поздравляю. — Андрей искренне улыбается, показывая красивые ровные белые зубы. И ямочки на щеках, о существовании которых я узнаю только сейчас. — Получается, мы теперь соседи?

— Ох, знала бы раньше — пришла бы за шуроповертом, — закатываю глаза, вспоминая, как вешала проклятую полку.

— Я тоже похвастаюсь, — посмеивается Андрей, — завел кота.

— Боже, кота?! — Я округляю глаза от удивления и умиления. — Большой мужчина с котиком — это же милота!

Я говорю не подумав, импульсивно, почему-то слишком живо представив эту картину.

Тут же снова прикусываю язык, но Андрей, к счастью, не акцентирует на этом внимание.

— Мне сложно судить насколько это мило, — он слегка смущается, почесывая бороду (вблизи это все же выглядит как слишком густая щетина). — Кот серый, британец. Морда круглая, вечно недовольная. Зовут Бауман, но я называю Шлагбаум. Взял уже взрослого, так что перевоспитывать бесполезно. Пока это решение претендует на самую большую ошибку в моей жизни.

Я не выдерживаю и громко, искренне прыскаю со смеху. Девушки за спиной Андрея морщат носы и, наконец, отчаливают.

— Шлагбаум? За что ты так с животным?

— Нормальное имя, — бурчит он, улыбаясь глазами. — Строительное. Зато характер полностью соответствует. Жрет в три горла, молчит и презирает меня с утра до вечера. Идеальный сожитель. Прихожу вечером — он сидит на диване и смотрит на меня как на говно. Думаю, что в его Вселенной, это он завел себе человека.

Я вытираю выступившую от смеха слезинку.

И внезапно ловлю себя на мысли, что смеюсь впервые за последние две недели.

Благодарить Андрея за это, разумеется, не буду, но когда мы перестаем обмениваться короткими репликами на тему его нового сожителя, благодарю коротким кивком. Он снова подмигивает и, поправив полотенце на шее, кивает в сторону платформы со штангой:

— Меня там заждалась железная садистка. Хочу успеть сделать еще пару подходов, пока не остыл. Рад был повидаться, Оля.

— Взаимно. Шлагбауму привет.

— Обязательно передам.

Он натягивает наушники, мгновенно отгораживаясь от внешнего мира.

Я провожаю его взглядом еще пару секунд… и спешу в раздевалку, вдруг поймав себя на мысли, что хотела бы поболтать с ним еще, когда жизнь снова станет невыносимой.