Глава двадцать девятая: Дан

Конец августа в этом году липкий и душный, а лично для меня еще и бешеный.

Дни, которые я провожу в столице, можно сосчитать по пальцам одной руки. Я мотаюсь по миру, приезжая домой только чтобы переложить вещи в другую сумку, сводить Ю в ресторан или в кино — и снова рвануть в аэропорт.

В последний раз такой бешеный порыв заработать все деньги мира у меня был лет десять назад, когда я только начал более-менее нормально отбивать бабки за свои знания и умения находить крутые раритетные или эксклюзивные тачки в таких ебенях, где их не нашел бы даже Интерпол. Я пока очень осторожно отношусь к мыслям о том, что во мне появилось непреодолимое желание гнездиться, потому что все слишком зыбко и «на тоненького», но это — единственная существующая в моей голове причина того, что все три моих банковских счета растут, как на дрожжах.

Сегодня у меня как раз такая сделка, хотя я до последнего не уверен, что готов отдать свою роскошную находку этому… гм-м-м… существу.

Асфальт закрытой загородной трассы разогрет, кажется, градусов до пятидесяти и сквозь подошвы моих кед отчетливо чувствуется раскаленный, вибрирующий под ногами гранитный пласт.

Ядовито-зеленый кузов супер-спортивного «Порше 911» выглядит как хищное неоновое насекомое. Карбоновое антикрыло размером с обеденный стол, воздухозаборники, магниевые диски. Чистый, неразбавленный секс на колесах. Эта малышка стоила мне двух месяцев таможенного ада и миллиона потраченных нервных клеток. Я бы оставил ее себе, ей-богу, но Ю до сих болезненно реагирует даже на мой почти что нудный «Ягуар». Не говорит об этом прямо, но ей явно не по себе кататься в моей тачке. Я подумываю над тем, на что пересесть, чтобы это было безопаснее для ее нервов и сочеталось с моей потребностью в хороших скоростях и ебейшей аэродинамике.

Рядом со мной переминается с ноги на ногу Артур. Типичный представитель новой крипто-элиты: двадцать четыре годика, брендовый шмот, виниры белее унитазного кафеля и наглый оценивающий взгляд человека, уверенного, что за свои биткоины он может купить даже Господа Бога наразвес.

— Ну и чё, Малинин? — Артур лениво цедит слова сквозь зубы, поправляя на носу дурацкие солнцезащитные очки в толстой золотой оправе. — За этот пластиковый тазик ты хочешь пятьсот тысяч евро? Серьезно? Да я за эти бабки в Германии две таких возьму.

— Бери, — я даже не поворачиваюсь в его сторону, подпирая бедрами кузов Порше. — Только сначала растаможь ее в белую, придумай, как транспортировать и попробуй получить сертификат соответствия. И лучше прямо сейчас записывайся ко мне в очередь на личную встречу, потому что немецкие настройки под наши дороги — это смерть для дисков, и кто-то же должен будет искать тебе редкую подвеску взамен той, которая отлетит на первой же яме.

Артур кривится, пытаясь напустить на себя равнодушный вид.

— Короче. Скидывай пятьдесят, и я забираю ее прямо сейчас. Наличкой.

— Садись за руль, шумахер, — я нагло усмехаюсь, кивком головы возвращая с макушки на нос свои «авиаторы». — Покажи, на что способен. А потом будем говорить про ценник.

Через минуту мы зажаты в тесных «спортивных сиденьях. Салон пахнет кожей и запредельным пластиком отделки. Рявкнувший за спиной атмосферник выдает такой утробный, металлический вой, что у меня рефлекторно сжимаются зубы. Обожаю этот звук.

Артур трогается с пробуксовкой, слишком резко бросая сцепление. Машину кидает в сторону, электронная система стабилизации мгновенно душит мотор, спасая тупого понтореза от неминуемого разворота на триста шестьдесят.

— Не дергай коробку, она не шлюха на трассе, — бросаю я, лениво откинувшись на подголовник. — Плавнее.

Он пытается — пыхтит и матерится, цепляясь в руль, словно у него сердечный приступ. На первом же крутом повороте слишком рано бьет по тормозам, теряя всю скорость и промахиваясь мимо траектории метра на три. Машина уныло катится по внешнему радиусу.

— Хуйня какая-то, — злится крипто-мальчик. — Жесткая она. И руль слишком тяжелый. На ней невозможно ездить по городу.

— Потому что это сложный инструмент, клоун, а не дрезина. Тормози. Покажу, как эта «хуйня» должна ехать на самом деле.

Когда занимаю водительское сиденье, мир сужается до лобового стекла и серой ленты асфальта. Руки ложатся на руль. Сцепление. Первая.

«Порше» срывается с места со злобным, визгливым воем покрышек. Перегрузка мгновенно вжимает тело в спинку, внутренности ухают куда-то в район позвоночника.

Вторая. Семь тысяч оборотов. Третья.

Блядь, реально, может оставить эту малышку себе?

К первому крутому повороту — под девяносто градусов — мы подлетаем на скорости сто восемьдесят.

— Тормози! Тормози, блядь, Малинин! — Артур издает такой тонкий, бабский писк, что я едва сдерживаю смех.

Бью по тормозам в самый последний момент, на грани, а может и слегка за гранью физики. Тачка клюет носом, я резко закладываю руль вправо, ловя идеальный баланс заноса. Покрышки стонут, задняя ось «облизывает» бордюр в каких-то сантиметрах от бетонного ограждения.

Газ в пол.

Нас выстреливает из поворота с такой силой, что телефон вылетает из рук Артура, как торпеда.

На этом демонстрацию можно было бы, в принципе, заканчивать, но мне хочется еще немного погонять. После пары кругов боковое зрение фиксирует, что мой пассажир вцепился в дверную ручку мертвой хваткой и, кажется, бормочет «Отче наш».

Ладно, хватит с него.

Глушу мотор.

Салон заполняет плотный удушливый запах перегретых тормозов и паленой резины.

Я спокойно выхожу на раскаленный воздух, цепляю очки за край футболки и достаю сигарету. Пальцы не дрожат, ладони не вспотели. Внутри — приятная вибрация полного контроля.

Крипто-пупс выползает с пассажирского сиденья только минуты через три — рожа бледно зеленая, губы мелко подрагивают и даже виниры ссыкливо потускнели. Его качает из стороны в сторону, потом сгибает пополам и он долго жалобно блюет.

Посоветовать ему, что ли, купить электросамокат?

— Ну чё? — копирую его понтовый тон, затягиваясь горьким дымом. — Может, не надо, Артурчик?

— Надо... — Он судорожно сглатывает, пытаясь отдышаться. — Пятьсот так пятьсот. Оформляй договор.

Я усмехаюсь, стряхивая пепел.

— Теперь, Артурчик, пятьсот двадцать — за эксклюзивный мастер-класс. И за чистку сиденья, если ты там вдруг не сдержался.

Он бледнеет, скрипит зубами, но соглашается без разговоров. Если бы просто открыл рот — точно послал бы его нахуй. С такими, как он, по-другому нельзя. Они понимают только язык силы и абсолютного доминирования. Если бы он сейчас хотя бы попытался снова спорить — послал бы его нахуй, потому что, если честно, отдавать эту тачку такому ушлепку почти обидно. Но… мамкин миллионер не спорит, а мне сейчас деньги важнее, чем судьба немецкого колесного «железа».

Обратно в город я еду уже под вечер.

Небо над трассой стремительно темнеет и затягивается тяжелыми, чернильно-фиолетовыми тучами. Кажется, сегодня наконец-то будет гроза — этому городу категорически нужен хороший ливень после пары недель тотальной сорокаградусной жары.

Я лениво придерживаю руль левой рукой, правой разблокируя телефон.

Парни, которым я дал маленькое поручение, отчитываются о готовности. Присылают пару фоток. Я разглядываю внимательнее, когда останавливаюсь на светофоре, и отправляю пару голосовых — прошу принести еще пару пледов и натянуть брезент над козырьком каменной ниши, потому что старый шифер над ней весь покрыт дырами. На случай дождя.

Потом нахожу наш с Ю чат и спрашиваю, когда она освободится.

Она отвечает минут через десять: « В семь тридцать маленькая «летучка», к восьми буду свободна». И вдогонку бросает вопрос, что я уже задумал. Я отвечаю закатывающим глаза смайликом — типа, и спросить, что ли, нельзя?

На самом деле, да, конечно, задумал, но это будет сюрприз.

Первый раз за почти два месяца я рискую жестко взять инициативу в свои руки, потому что эта покорность уже ломает мое эго на куски. Даже если это происходит почти приятно, все равно — ни с одной женщиной я так долго не находился в конфетно-букетном периоде. Ни ради кого так долго не держал на привязи либидо и жесткую потребность потрахаться. Но Ю — это абсолютно другое. Ради нее я послушно стою в стойле и жду, когда хозяйка решит, наконец, на мне покататься.

У центрального входа главной клиники «Лайф+» паркуюсь без десяти восемь. Воздух пахнет озоном и дворники «Ягуара» лениво смахивают с лобового стекла первые редкие капли.

Когда стеклянные двери медцентра разъезжаются, Юля выходит на крыльцо в окружении нескольких человек. На ней серый костюм — приталеная жилетка и свободные брюки. Волосы как обычно зачесаны в гладкий узел на затылке.

Моя деловая королева.

Глаз не оторвать от того, как грациозно она спускается.

Я иду навстречу, перехватывая ее примерно на середине лестницы.

Когда сталкиваемся взглядами, Юля почти что не удивлена. Только немного хмурится и упирается ладонями мне в грудь, когда на глазах у ее спутников приобнимаю за талию.

— Малинин, ты в курсе, что это нарушение личных границ? — Она пытается изобразить строгость, но сбивчивое дыхание говорит об обратном.

— Так и было задумано, — улыбаюсь в опасной близости от ее губ. На них нет даже блеска, и поэтому провести по ним языком хочется еще больше.

Мне нравится ощущать ее смущение — это лучше, чем когда она закрытая и безжизненная. И было бы большой неправдой сказать, что мне не нравиться быть его причиной, когда я буквально делаю все, чтобы вытащить из нее каждую, даже самую микроскопическую эмоцию. Пока так, хотя сейчас мне по-особенному трудно не поддаться искушению все-таки ее поцеловать. Останавливает только все еще упрямо толкающая меня в грудь ладонь.

Она что-то бросает своим спутникам, те быстро спускаются вниз, а я на секунду задираю голову, когда над нами прокатывается глухой грозовой раскат.

Мда, Малинин, сюрприз может быть… подмочен, и совсем не фигурально.

— Гроза будет, — говорит Ю, переставая сопротивляться.

Я знаю, что она их немного побаивается, хотя всегда старательно делает вид, что просто не любит громкие звуки. Поэтому, пока Юля ничего такого не придумала, веду ее к машине и усаживаю на пассажирское сиденье, сам пристегивая ремнем безопасности. Автоматика доводит его до идеальной плотности, но на всякий случай все равно сам проверяю уровень натяжения — идеально, порядок.

Когда через секунду запрыгиваю на водительское сиденье, Юля смотрит на меня со смесью любопытства и непонимания. Я верю, что однажды наступит день, когда она научится полностью мне доверять, а пока просто терпеливо его жду. После развода прошло всего два месяца, вполне логично, что ей нужно перезагрузиться.

— Я вообще-то на машине, Малинин, — напоминает Ю.

— Да, — улыбаюсь — и блокирую дверь.

— И я не одета для ресторана, — продолжает ворчать.

— Расслабься, Ю. Не будет ничего такого, что заставит тебя чувствовать себя неуютно, обещаю. — Жду, пока она выдохнет и складки на ее лбу расправятся, и только потом достаю из бардачка широкую плотную шелковую ленту. Выражение лица Юли моментально трасформируется в «Что это, блядь, такое?!» — Завяжи глаза.

— А, так это для глаз, — она с нарочито преувеличенным облегчением посмеивается. — А я думала ты решил поделиться своими специфическими наклонностями.

— Будь хорошей девочкой — сделай вид, что ты не разгадала мой маленький секрет, потому что я берег его для следующего свидания.

— Я сегодня не в настроении для лоботомии, Малинин.

— Просто завяжи глаза, Юль. Это сюрприз. Давай, доверься мне хотя бы раз.

Она секунду колеблется, потом со вздохом забирает ленту и завязывает глаза. Черный шелк перечеркивает аристократическую бледность ее лица, подчеркивает красивую линию скул и припухшие сухие губы. С одной стороны лента легла немного неровно и я использую это как предлог — поправляю, едва касаясь кончиками пальцев прохладной кожи, а потом веду костяшками по щеке. Юля сначала инстинктивно отклоняется — вместе с завязанными глазами появляется чувство беззащитности, и первое время это может доставлять дискомфорт. Я не хочу ее пугать, поэтому наклоняюсь ближе и шепотом говорю:

— Это просто я, Ю. Расслабься. Но если совсем не получается — тогда можешь ее снять. Я не настаиваю, правда.

Она медленно поднимает ладони к завязанными глазам, делает вдох… и снова их убирает, откидываясь на спинку сиденья. Грудь под тканью ее жилетки несколько раз сбивчиво поднимается и опускается — готов поспорить, что на ней нет лифчика. Юля всегда ими пренебрегает, особенно, когда очень жарко. Но в эту минуту сильнее, чем вспыхнувшее желание, я ощущаю триумф — она мне доверилась.

Я веду машину дворами, срезая углы, пока не паркуюсь в глухом тупике за старым кирпичным зданием бывшей типографии. Лифт уже давно не работает, поэтому все семь этажей несу Юлю на руках. Она иногда задает вопросы, пытаясь разгадать, что я задумал: реагирует на звуки каменного крошева, сопровождающие каждый мох шаг, говорит, что с таким сердечным ритмом как у меня и не скажешь, что я курильщик со стажем. Я говорю, что обязательно брошу, потому что планирую носить ее вот так очень долго. В голове крутится «всю жизнь», но пожалуй, для таких смелых откровений еще не время.

Последний пролет ей все же приходится пройти пешком, потому что подняться на самый верх можно только по пожарной лестнице, слишком узкой, чтобы я мог не рискуя уронить нас обоих, нести Ю на руках. Держу ее за руку, направляя шаги, успокаивая, когда она дергается в ответ на ощутимые порывы ветра.

Когда выходим на крышу, останавливаюсь за ее спиной, делая пит-стоп чтобы вдохнуть запах ее волос. Плохая идея, потому что от этого почти сразу срывает крышу и ладони предательски влажнеют. Но я беру себя в руки и аккуратно развязываю ленту.

Юля, привыкая к полумраку, несколько раз моргает и осматривается.

Замирает.

В прозрачно-голубых глазах вспыхивает целая гамма эмоций — от шока до щемящей глубокой растерянности. Понятия не имею, как продержусь весь вечер, если уже сейчас мне хочется зацеловать ее до синяков.

Конечно, она узнает это место и открывающийся вид на купола собора и зеленые острова каштанов. Только сейчас здесь нет мусора, битого кирпича и пыли — ребята, которым я заплатил за то, чтобы навели порядок, постарались на славу. А еще очень постаралась милая девочка — оформитель красивых свиданий. В центре всего этого — огромное «озеро» пледов и подушек, деревянный столик, гирлянда из маленьких теплых лампочек на деревянном квадратном каркасе и подсолнухи в корзинах. На столике — ведерко со льдом и бутылка любимого Юлиного «Боланже», перевязанные ленточкам бокалы и тарелки с заказом из японского ресторана.

И конечно — лепестки, лепестки и… еще лепестки.

Шесть лет назад мы провели на этой крыше целую ночь и я был уверен, что держу в руках свою судьбу.

Лично для меня ничерта не изменилось.

Юля медленно поворачивается ко мне. Ее лицо смягчается, обнажая ту самую уязвимость, по которой я безумно соскучился.

— Малинин… Ты ненормальный.

— Есть немного, — улыбаюсь, и мягко подталкиваю ее вперед, помогая сесть на подушки.

Юля поджимает ноги устраиваясь удобнее, и внимательно следит как открываю шампанское. Благородный «пшик» тонет в еще одном раскате грома.

— В прошлый раз у нас была какая-то персиковая шипучка, — негромко посмеивается Ю, когда протягиваю ей бокал. — Апгрейд очевиден, Дан.

— Надеюсь, не только в ценнике на алкоголь, Ю.

Мы ужинаем в удивительно уютной, почти домашней тишине. Юля расслабляется на глазах — ест острые роллы с угрем, запивает их холодным шампанским и мы просто болтаем. Без привычных шпилек сарказма с ее стороны, без привычной защитной иронии в ответ с моей. Она говорит, что ее проект с клиниками идет к финалу и в октябре она планирует улететь куда-то, где тепло и нет связи. О том, что я планирую «улететь» нас вместе, пока не говорю по той же причине, по которой молчу о многих других вещах — все слишком неопределенно и зыбко. Вместо этого, подперев щеку кулаком и не в силах оторвать взгляд от ее ожившей мимики, слушаю Ю с неподдельным интересом.

Люблю ее смех.

И то, как морщит нос, и как грациозно ее тонкие пальцы держат палочки для суши.

А когда приходит моя очередь болтать, рассказываю про сегодняшнего крипто-пупса и машину, которую отдал этому уебану буквально с болью в сердце. Юля фыркает, обзывает меня снобом (в шутку), а я только кайфую от ее этого тона.

Нам хорошо вдвоем.

Так правильно, как будто не быть вместе последние шесть лет было глупым недоразумением.

А потом гроза все-таки обрушивается на город.

Молния разрезает хмурое небо над куполами собора ослепительной, ветвистой вспышкой. И вслед за ней грохочет такой оглушительный, костоломный гром, что в старой типографии начинают дребезжать немногочисленные уцелевшие стекла.

Юля вздрагивает и стремительно бледнеет, инстинктивно втягивая голову в плечи.

— Иди сюда, Ю, — я беру ее за локоть и затягиваю под глубокий брезентовый козырек технической пристройки. Не зря заставил пацанов его натянуть.

Прижимаю ее к своей груди — хрупкую, притихшую и совершенно не сопротивляющуюся.

Еще один раскат грохота заставляет Ю уткнуться мне в ключицу. Чувствую, как судорожно цепляется пальцами в мою футболку и мелко неуправляемо дрожит.

Я изо всех сил ее успокаиваю — держу крепче, пряча собой от безумной стихии, которая обрушивается на крышу густым тяжелым ливнем. Вода с шумом лупит по брезенту над нашими головами, отсекая нас от всего остального мира.

— Юль, я здесь, все хорошо, — медленно, успокаивающе лажу ее по спине. Украдкой достаю из волос заколку и перебираю их пальцами у затылка. — Это же просто гроза. А доедать поедем куда захочешь.

— Я бы сейчас не отказалась поехать на другой конец света, — невесело смеется Ю.

— Ну, чисто теоретически, когда дождь закончится, это можно устроить, примерно часов за пять-шесть.

— Господи, Малинин, ты собираешься потакать всему, что я говорю? — Юля ненадолго отстраняется, заглядывает мне в глаза с видом разгневанной королевы.

— Да, — серьезно отвечаю я, снова притягивая ее к себе, чтобы коснуться губами макушки.

— Ты сумасшедший, — вздыхает она, несильно, но ощутимо на мне ёрзая.

Сейчас для моего жесткого недотраха все складывается в настоящую пытку — ее запах, близость и плотный тактильный контакт, выкручивают телесные датчики до максимальной отметки. Член под тонкими джинсами наливается тяжестью, пульсируя от дикого, невыносимого желания. Встает так жестко, что едва не трещат швы. Уверен, что в эту минуту Юля прекрасно ощущает мой упирающийся в ее бедро раскаленный пах.

Возможно поэтому она снова поднимает взгляд к моему лицу, на этот раз прикусив губу и с легкими чертями в глазах. Я мысленно с облегчением выдыхаю — скорее всего, сейчас Юля пришпилит меня какой-то шуткой на грани фола, но бежать очертя голову, как от маньяка, точно не собирается.

— Ты решил повторить все в подробностях, Малинин? — Ю проводит языком по губам, как будто нарочно — скорее всего, и правда так — разгоняя мое и без того пробившее потолок желание.

— В моем возрасте уже как-то не принято краснеть перед красивой женщиной за то, что у меня на нее встал, — чуть-чуть отзеркаливаю ее иронию.

Хотя разговаривать, когда от похоти челюсть свело судорогой, а в ушах колотится пульс — задача с двумя звездочками. Сдерживаться безумно тяжело. Хочется сорвать с нее одежду и смять под собой, похуй, что прямо здесь. Хочу вбивать в нее член, чтобы хоть немного, самую малость, забрать свое, по праву многолетней одержимости.

Но в этом всем есть один большой плюс — Юля постепенно перестает дрожать. Ее дыхание сначала выравнивается, а потом, когда в ответ на ее очередное провокационное движение бедрами, с силой прижимаю ее к себе, практически полностью обезвоживая, снова становится рваным и горячим. На этот раз уже по-другому, ноя. Запрещаю себе раскатывать губу.

— В прошлый раз я сказала, что секс тебе не обломится. — Прозрачные глаза смотрят на меня из-под едва заметно подрагивающих ресниц.

— Ага. — Я обещал не торопить и ждать. Поэтому просто сжимаю челюсти и продолжаю гладить ее по спине, чтобы Юля чувствовала себя в безопасности, даже если вслед за грозой с неба полетят камни.

— Дан? — Юля переводит взгляд на мои плотно сжатые губы, потом — снова смотрит в глаза.

— М-м?

Она приподнимается на коленях, обвивает мою шею и сама, первая, прижимается своими губами — к моим.

Я замираю на долю секунды, не веря, что это происходит на самом деле.

Боюсь пошевелиться, чтобы не спугнуть ее порыв. В голове вместе с очередным раскатом грома пульсирует мысль о том, что если бы вдруг в эту минуту у меня отъехала крыша, то я хотел бы на всю жизнь застрять в этом моменте — на этой крыше, со вкусом ее дрожащих губ. С любимой женщиной в моих руках, которые кажутся слишком грубыми и деревянными, когда неловко пытаюсь ее приобнять.

Юля обхватывает мое лицо ладонями, на мгновение отстраняясь, чтобы посмотреть в глаза. А я как дурак, задерживаю дыхание, боясь напугать тем, что на моем лице может быть слишком очевидно написано все, что мне нужно с ней сделать — зацеловать, заобнимать, затрахать, залюбить.

— Если бы я могла выбирать самого красивого мужчину на земле, Малинин… — Тонкие пальцы отводят с моего лица пару прилипших мокрых прядей. Ее собственные волосы тоже слегка завиваются от влаги, и я тоже убираю прядь ей за ухо. Блядь, руки ощущаются как наждачка. — Я бы не назвала твое имя.

— Где я — а где красавчики, — посмеиваюсь без тени обиды.

Но Юля категорически резко мотает головой, тянется к моим губам, и прежде чем снова поцеловать, с дрожью в голосе шепчет:

— Тогда бы все женщины в этом мире узнали о твоем существовании. Это ужасно.

Она не дает ничего мне сказать — закрывает рот своим, и забрасывает горячие как угли ладони мне на затылок.

Мои тормоза окончательно отказывают.

Я глухо, жадно стону ей в рот, перехватываю инициативу, обнимаю своими клешнями так сильно, чтобы прикрыть ей спину, потому что с размаху впечатываю в кирпичную стену нашего убежища. Силу удара принимают на себя мои предплечья и ладони, А Юля по инерции ударяется своей грудью — в мою. На мгновение еще крепче зажмуриваюсь, ожидая справедливого укора за грубость, но она и не думает жаловаться — только больше подается навстречу, закручиваясь вокруг меня, как плющ.

— Ю-ю-ю-ю… — из последних сил хватаюсь за остатки разума. — Если буду грубым — ты меня просто стукни, ладно?

Кажется, она улыбается мне в губы и мягко кивает.

А потом — всхлипывает, когда жадно, до боли, вламываюсь языком во влажную сладкую глубину ее рта. Забираю нахуй все — ее дыхание, ее стоны, ее саму.

Мои руки действуют на автопилоте — одна намертво фиксирует ее затылок, пока пальцы наматывают пряди на кулак, другая — сжимает тонкую — пиздец какую тонкую! — талию, толкая навстречу своему паху. Возможно, это слишком. Даже скорее всего, но… блядь, Юля меня не останавливает. Только громче, отчаяннее дышит, начисто снося мне крышу. Шесть долбаных лет я ебал ее только в своей голове, а сейчас она, настоящая и живая, дрожит в моих руках, отдаваясь каждому движению губ.

Пальцы скользят вверх по плотной ткани Юлиной жилетки. Нахожу адово мелкие пуговицы. Честно пытаюсь их расстегивать, но кажется, несколько с треском отлетают в неизвестном направлении. Куплю ей десять новых. Или сто.

Сейчас у меня аллергия на грани анафилактического шока на все, что мешает добраться до ее тела.

Под жилеткой кожа Ю гладкая и прохладная. Контраст с моими грубыми лапами настолько жесткий, что я еще раз ловлю ее взгляд — спрашиваю глазами, все ли хорошо, хотя, честно, если она меня сейчас остановит, я просто сгорю заживо.

«Все хорошо», — говорят ее губы — и я, выдохнув от растекающегося по телу облегчения, веду ладонь выше, накрывая пальцами маленькую упругую грудь. Юля без лифчика — как я и думал. Сосок мгновенно набухает под моим большим пальцем, реагируя на грубую ласку. Юля выгибается в моих руках, шумно, часто дыша мне в шею и царапая ногтями плечи даже через футболку. Я пиздец как хочу чувствовать на себе ее пальцы, но боюсь, что если остановлюсь хоть на секунду, чтобы сбросить эту тряпку — наваждение развеется.

— Да-а-а-ан… — Ее шепот обжигает ухо. — Дан… Дан…

Она повторяет мое имя, как будто запоминает заклинание, но ответить я никак не могу — мои челюсти просто свело судорогой, а пульс гулко вколачивает в виски одно единственное: «Моя Ю, моя, только моя…»

Юля откидывает голову, позволяя целовать ее шею и ключицы. Не сопротивляется, когда прикусываю нежную кожу, оставляя на ее теле маленькие метки. Это так тупо, но я хочу, чтобы на ней были мои клейма — снаружи, внутри, на сердце, в душе и в голове.

Юля слегка замирает, когда отпускаю ладонь «погулять» вниз по ее животу и спускаюсь к брюкам. Но после заминки, которая чуть не разбивает мне сердце — мягко, чуть стыдливо, разводит ноги.

Я расстегиваю молнию, мысленно проговаривая как молитву: «Малинин, только, блядь, не кончи в трусы как пацан!» Впервые за кучу лет, я к этому ближе, чем было в шестнадцать.

Просовываю ладонь под ткань, чуть спуская ее по бедрам и дальше — в развилку, преодолевая сопротивление тонкого шелка.

Там — мокро. Пиздец как мокро и горячо.

Между ног у Ю — мой личный рай.

В ответ на первое прикосновение пальцами, Юля смущенно мычит и пытается сжать бедра.

Я прижимаюсь губами к ее виску, оставляю успокаивающие поцелуи — почти невесомые, как будто притрагиваюсь к алтарю.

— Ю, смотри на меня, — приподнимаю ее подбородок, чтобы посмотрела мне в глаза. — Я не сделаю тебе больно, Ю. Никогда в жизни. Лучше сдохну. Клянусь, Ю…

Она смотрит — невыносимо милая, когда покрасневшая от смущения. В полумраке прозрачно-голубые глаза кажутся огромными. И в ответ на мягкие поглаживания моих пальцев внизу — панику в них затапливает оголенное желание и голод. Кажется, почти такой же сильный, как и тот, что все эти годы сжирал меня самого.

Мои пальцы мягко проникают в горячую липкую глубину.

Юля вскрикивает, запрокидывая голову, вжимается затылком в кирпич. Мои пальцы медленно двигаются внутри, изучая припухшие от желания складки и невероятно тесную глубину. Ее смазка течет по моей руке, запах мускуса возбужденной женщины и ее особенной чистоты сводят с ума. Член в джинсах каменеет так сильно, что боль становится почти физической. Кажется, если я не кончу в ближайшие пять минут, то просто окаменею, и это ни хрена не преувеличение.

Собрав немного влаги на указательный и средний пальцы, растираю чувствительную область вокруг ее клитора. Мягко, дразня, заставляя Юлю каждый раз сильнее цепляться в мое плечо, когда снова и снова оставляю набухший узелок плоти без внимания.

Ей надо.

Она плавится, дрожит и неуправляемо подается бедрами навстречу.

Моя маленькая нетерпеливая Ю хочет сама взять то, что я упрямо не даю.

Я закрываю ее рот своим, ловя стоны, когда ее бедра рвано и сбивчиво толкаются навстречу моей ладони. Этого достаточно, чтобы мне расхотелось продолжать эти игры, а потребность узнать, как она стонет, закрывает глаза и дрожит, когда кончает, выжигает все прочие мысли. Поэтому я ускоряю темп. Пальцы двигаются внутри нее так плотно, что я стараюсь даже не представлять, как это будет ощущаться членом. Задеваю, потираю клитор, плотный под большим пальцем, и с каждым моим движением стоны Юли становятся все громче и откровеннее.

Она кончает безумно красиво — выгибается дугой, подставляя беззащитно горло, в котором вибрирует долгий стон освобождения.

Мои пальцы словно в тисках — так плотно, так пиздато.

Она буквально льется мне в ладонь, пока дрожит и снова шепчет моё имя.

Я прижимаю Юлю к себе, прячу лицо в ее теплое плечо.

Тяжело хрипло дышу, пытаясь прийти в себя и вернуть еще хотя бы пару капель контроля, пока ее тело постепенно расслабляется.

Нет, Малинин, на этот раз ты не проснешься от грёбаного будильника. Ты счастливый сукин сын!

— Ты охуенная, Ю, — выдыхаю то, что безопаснее, чем снова сказать, как сильно я ее люблю — и ничего не услышать в ответ.

— Я тебя испачкала, — смущенно, но безумно сексуально смеется она.

Откидывает голову, глядя на меня из-под ресниц, с видом святой грешницы. Румянец все еще на ее щеках, губы припухли, а маленькая грудь с темными сосками так и подстрекает приложиться к ней ртом.

Блядь, мне надо начать все заново. Прямо сейчас.

— Буду очень тебе признателен, Ю, если в следующий раз ты таким же образом испачкаешь мне рот, — пытаюсь пошутить.

— Малинин, боже…! — Она несильно бьет меня раскрытой ладонью в плечо.

— У тебя пожизненное эксклюзивное право пачкать меня всего в любое время дня и ночи.

— Нравится меня смущать, м-м? — Юля дергает бровь вверх — жест, после которого она обычно разносит меня, как пацана.

— Нет, я серьезен, как на исповеди. Просто хочу донести до тебя мысль, что все без исключения части моего тела к твоим ус…

Я спотыкаюсь, не договорив, потому что после того, как маленькая узкая ладонь скользит по моему животу и выразительно очерчивает пряжку ремня, желание разряжать обстановку резко исчезает.

Воздух в легких становится поперек.

— Юль… Блядь… — Не надо так со мной, я же взорвусь, Ю.

— Хочу проверить из-за чего столько шума, — дразнится она, легко справляясь и с ремнем, и с пуговицей, и даже с молнией.

— Нет никакого… шума… — Заикаюсь как пацан, и последние силы уходят на то, чтобы держать глаза открытыми. — У меня все очень… скро… бля-я-я-ядь…

Юля пресекает мои попытки отшучиваться, запуская пальцы под боксеры.

Медленно водит вверх и вниз, обхватывает.

Каждый удар своего сердца я чувствую четко в паху.

— Скромно, Дан, это явно не у тебя, — хихикает Ю, наслаждаясь тем, что я полностью под ней плавлюсь, отдаюсь для всего, что придет в ее светлую голову.

— Ну… не могу не порадоваться, что произвел… впечатление…

— Мне почему-то захотелось пошутить про курочку-гриль на вертеле, — продолжает рассуждать вслух.

— Юль, кончу же, — цепляюсь в ее запястье, пытаясь придержать слишком горячие и плотные движение ладони вверх и вниз по моему стволу.

— М-м-м-м… — Она наклоняется к моему уху, прикусывает мочку и горячо шепчет: — Кончай, Малинин…

И подстегивает больше не сопротивляться — гладит, сжимает член чуть сильнее у самой головки, медленно, круговыми движениями подушечки большого пальца, размазывая по ней пару моих собственных капель.

Я стону громче, чем когда-либо в жизни.

Пальцы изо всех сил сжимают ее бедра.

Весь я сейчас существую там, где Юлина нежная, прохладная ладонь уверенно и ритмично дрочит мой член.

В голову лупит неостановимая взрывная волна.

Я честно пытаюсь держаться — но это все равно, что не дать взлететь «Боингу», когда его переднее шасси уже оторвалось от земли.

Взрыв накрывает меня мгновенно. Настолько мощный, что перед глазами вспыхивают миллионы ослепительно-белых искр. Я толкаюсь в ее ладонь, и кончаю — дикими, болезненными-кайфовыми толчками. Сперма длинными белыми струями выстреливает в Юлины пальцы, снова и снова, пока я дрожу как будто это мой первый раз, и дыхание перекрывают слишком мощные волны удовольствия.

Юля ловит мои губы — и дышит в них своими, как будто спасает утопающего.

Целует в уголок губ, где я обычно прячу улыбку, а сейчас — нирвану.

— Останешься сегодня у меня, Малинин? Постелю тебе на диване.

— Все, что захочешь, Ю.

— Ты меня балуешь, — покачивает головой.

Нет, Ю, я просто пока не знаю как еще могу говорить, что очень сильно тебя люблю…