Глава тридцатая: Андрей

Я подавляю желание затянуться — уже пару недель, как снова бросил — подхожу к кирпичному грилю и лениво переворачиваю щипцами тяжелые куски замаринованной баранины. Сизый плотный дым от горящих углей летит прямо в лицо, щиплет глаза и забивает легкие, но я все равно не отхожу, потому что это единственное, что хоть немного перебивает тяжелое послевкусие праздника.

Сегодня отцу шестьдесят пять, но погода решила не менять свои планы и щедро «поливает» всех собравшихся сентябрьским промозглым ветром. В воздухе кроме аппетитного аромата жареного мяса, уже отчетливо ощущается запах прелой листвы и сырой холодной земли. Очень характерный, который всегда навевает на меня легкую меланхолию, а в этом году — особенно сильно.

Вся мужская половина нашего «клана» традиционно оккупировала территорию возле мангала. Мой старший брат Тимур, заметно раздобревший за последние пару лет, муж Сони, два младших брата моего отца. Сам он сегодня немного в стороне, хотя обычно ни с кем не делится привилегий жарить мясо, но в последнее время плохо себя чувствует — резко начало сдавать сердце и тема возможной операции висит в воздухе, как разговор из разряда тех, который всегда откладывают на потом. Но ради него мы сейчас делаем вид, что все ок — обсуждаем работу, планы на зимние каникулы, деньги, кредиты, детей. Все как обычно.

Я слушаю их в полуха, изредка вставляя короткие реплики, не столько для поддержания разговора, сколько для «галочки», что я, типа, тоже здесь. Крепче сжимаю стальные ручки щипцов, стараясь не замечать направленный в мою спину то один, то другой женский взгляды — матери и Илоны. Но последнюю игнорировать все сложнее, потому что Илона сегодня явно в охотничьем ударе. Просить Тимура как-то поговорить с женой и не тащить ее сестру хотя бы на сегодняшний праздник не стал — тогда бы пришлось объяснять причину, а я пока морально не готов становиться в своей семье не просто «первым бракованным разведенным», но и гандоном.

Но сейчас Илона намеренно занимает место почти что напротив, под небольшим навесом с напитками. Достает тонкую сигарету и прикуривает. Ее взгляд я чувствую кожей на висках — жадный и раздраженный. Сегодня она целый день только то и делала, что пыталась меня зацепить — то бедром, то локтем. Я продолжаю делать вид, что ее не существует, а мои глаза обрели чудесное свойство видеть вместо нее пустоту. Готов поспорить, теперь Илона считает меня своей собственностью и верит, что рано или поздно снова приползу к ее объемным формам и безотказной постели, несмотря на то, что я заблокировал ее попытки наладить контакт везде, где она прорывалась. Но и то, что мой лимит вежливости к ней исчерпан до дна — тоже понимает, поэтому подходить ближе все-таки боится.

— Андрей, родной, принеси Мадине плед. Девочка совсем замерзла! — голос матери заставляет мои пальцы плотнее ухватиться за ручку и вернуть мясо на угли чуть жестче, чем следовало, из-за чего в воздух взлетает облачко оранжевых искр.

Мама, как обычно, командует парадом даже если большую его часть проводит на веранде в любимом кресле, царственно разглядывая свои владения.

Та самая Мадина — рядом с ней. Я, конечно, знал, что мать попытается меня женить, на этот раз на той, кого сама выберет, но не думал, что начнет это делать спустя три месяца после развода. Был уверен, что даст мне хотя бы год на то, чтобы прийти в себя (хотя по ощущениям — мне понадобится куда больше времени). Но когда это Эльвира Багировна интересовалось такой незначительной ерундой, как чужое мнение? Мадине — двадцать восемь или около того, и она — «дочка маминой подруги» во всех смыслах этого слова. Конечно, татарка, с идеальными точеными чертами лица, огромными темными глазами и безупречно гладкими черными волосами, убранными в строгую косу. Кроткая и тихая, говорит только когда ее спрашивают, и за весь вечер не сделала ни одного лишнего движения. Мать даже не пытается скрывать свои матримониальные планы. На ее лице заглавными буквами написано: «Вот она, идеальная жена для моего золотого сына».

Я молча беру со скамейки свободный плед, поднимаюсь к ним.

— Пожалуйста, Мадина, — набрасываю шерстяную ткань ей на плечи, случайно задевая пальцами шею — единственный открытый участок (не считая кистей рук), который допускает ее строгое черное платье в пол. Кожа у нее гладкая и прохладная. На меня «действует» ровно никак.

Если в представлении моей матери мужчину должны возбуждать монашки, то странно, откуда в таком случае у них с отцом появилось четверо детей.

— Спасибо, Андрей, — Мадина скромно опускает длинные угольно-черные ресницы, густо краснея.

Я вежливо киваю и тут же отступаю назад, возвращаясь к грилю.

Не хочу портить отцу праздник и устраивать разбор полетов перед родственниками. Тему сватовства мы обязательно обсудим, но явно не при посторонних.

— По-моему, уже готово, — басит рядом брат, поглядывая на плотные куски мяса, словно на единственный источник жизни. Он был готов съесть их еще в сыром виде.

— Еще пять минут, — отбиваю его грабли локтем и со знанием дела еще раз переворачиваю сочные ломти баранины, которые, наконец-то, начинают обретать правильный цвет.

Смотрю в огонь, чуть прищуриваясь — и мысленно чертыхаюсь, потому что даже там, в бесформенных черных углях вижу очертания моего персонального ада, который несколько дней назад обрел новые, хирургически точные очертания.

Я был в «Реноме» — премиальном ресторане в центре, где закрывал контракт с застройщиком. Мы сидели в глубине зала, за угловым столом, подальше от основного шума, потому что заодно решили обсудить пару вопросов на будущее.

Когда мимо меня пронеслась официантка, встречая кого-то из новых посетителей, я на автомате поднял голову.

Даже сейчас, хоть прошло уже несколько дней, ощущаю с какой ебической силой из легких вылетел воздух, когда увидел, что девчонка выскочила навстречу Юле.

Моей Юльке. Как всегда идеальной в длинном элегантном светлом пальто и костюме.

Такой... живой. Без бесчувственной серости на лице, которая вымораживала меня в нашей квартире и с которой я так и не смог справиться. Ее глаза снова стали светлыми и прозрачными, на щеках появился румянец. Я прекрасно отдавал себе отчет, что даже в таком большом городе мы рано или поздно пересечемся, но все равно оказался не готов держать рожу кирпичом. Собирался забить на все болт и подойти хотя бы поздороваться, потому что она меня не заметила, но примерно в ту же секунду за ней, собирая на ходу зонт, вошел Малинин.

Юлька не отстранилась, когда он положил ладонь ей на талию — не чтобы притянуть, а как собственник, который помечает территорию для всех присутствующих конкурентов. Для меня это ощущалось раз в сто болезненнее, чем когда Малинин двинул мне по зубам.

Они явно приехали просто забрать свой заказ, потому что пока администратор ходила на выдачу, даже не стали занимать столик: Дан что-то сказал ей на ухо, Юла улыбнулась — искренне и тепло. Широко.

Счастливо.

Я больше года не видел этой улыбки у себя дома. Я даже начал забывать, как звучит ее смех.

Я бы все для нее сделал, лишь бы увидеть вот эту улыбку, но у меня ничерта не получилось.

Глядя на то, как Юля улыбалась Дану, я отчетливо понял, что дело, наверное, было не совсем во мне.

Они меня не заметили — забрали пакет и вышли.

А я минут пять сидел, вцепившись в стакан, и чувствовал, как изо рта хлещет фантомная кровь. Догадываться, что она может контактировать с Малинным — это одно. Ломать голову ночами, прокручивать в голове все, что она рассказала в тот день нашего взаимного откровения, подозревать — к этому можно как-то привыкнуть. Но увидеть своими глазами — это тотальный, окончательный пиздец.

Наверное, должно пройти гораздо больше времени, прежде чем я смирюсь с тем, что однажды точно так же, мимоходом, узнаю, например, что она стала его женой. Или может быть, даже от него родила.

Пока любой из таких вариантов развития событий действует на меня как красная тряпка на быка. Хорошо, что я в принципе не конфликтный, иначе... хрен его знает, чем бы все кончилось.

— Андрей, отнеси мясо на стол и зайди в летнюю кухню, — тихий, но не терпящий возражений голос матери вырывает меня из воспоминаний.

Я моргаю, возвращаясь в реальность. Баранина уже готова, жир капает на угли, взрываясь мелкими искрами. Перекладываю куски на огромное глиняное блюдо, отдаю его Тимуру и, вытерев руки полотенцем, иду за матерью, примерно догадываясь, о чем будет разговор.

Мать расставляет на блюде чашки из своего любимого чайного сервиза, раскладывает домашнее печенье в маленькие вазочки.

— Закрой дверь, пожалуйста, сквозит ужасно, — произносит, не оборачиваясь.

Я исполняю просьбу, отсекая шум праздника.

Становлюсь у окна, засунув руки в карманы джинсов.

— Мам, если ты хочешь поговорить о Мадине — не надо. Пожалуйста, — говорю спокойно, но веско. — Девочка красивая и очень в твоем вкусе, но меня абсолютно не интересует. Вообще.

Мать медленно поворачивается, на этот раз уже без приветливости, а с хорошо знакомым мне выражением жесткой категоричности. В нашей семье ее слово всегда было законом, и то, что кто-то из ее детей — особенно, почему-то, я — смеет не подчиняться, очень сильно ранит ее материнское эго.

— А кто тебя интересует, Андрей? — Мать прищуривает темные глаза. — Твоя ледяная кукла, которая бросила тебя после первых же трудностей? Которая даже не удосужилась родить тебе ребенка?!

— Хватит! — Напряжение в плечах зашкаливает. — Насчет Юли ты больше не скажешь ни одного плохого слова. Никогда. До конца моей жизни. Мы взрослые люди и приняли взаимное взвешенное решение. Если тебе хочется куда-то выплеснуть желчь — почему бы не найти для этого другую жертву?

Мать вздрагивает от моей резкости, но взгляд не отводит. Логично, в нас же течет одна и та же упрямая кровь.

— Ты не должен быть один, Андрей, — говорит уже тише, но все с той же сталью в голосе, которую за все ее годы никому так и не удалось прогнуть. — Мужчине нужна жена. Нужен дом, очаг, дети. Тебе тридцать шесть лет! Ты хочешь всю жизнь прожить холостяком, глотая работу вместо нормального ужина? Мадина — хорошая девочка. Из приличной семьи. Она будет уважать тебя, будет ждать дома, сделает тебя счастливым и...

— Мне не нужна приличная девочка, мама, — отрезаю я и, чтобы не наговорить лишнего, до боли сжимаю в карманах кулаки, так, что ломит в запястьях. — Сейчас я хочу просто жить. В свое удовольствие.

— Так вот как теперь называется желание... до бесконечности выбирать?

— Я свободный, — пожимаю плечами и как раз в эту минуту телефон в заднем кармане джинсов издает короткий вибрирующий «толчок» входящего сообщения.

Знаю, что мать терпеть не может, когда я отвлекаюсь от ее «разговоров о главном», поэтому сейчас делаю это намеренно — надеюсь что хоть так со временем у нее отпадет охота снова и снова прогибать меня под свои хотелки.

На экране висит свежее уведомление из мессенджера, от абонента Gigi. Сначала разглядываю фото, на котором видны вытянутые рядом с огромным серебристым чемоданом длинные ноги в кедах и терминалы хорошо знакомого мне родного аэропорта. Рядом с фото — смайлик самолета и короткий текст: «Привет, мой ВВ [Big Boss (англ.)]! Überraschung [сюрприз (нем.)] :) Смотри, где я!» И пока я читаю, следом прилетает еще одно: «Извини за ошибка! Твой язык все еще schwer [сложно (нем.)] для меня 🙈»

Уголок моего рта непроизвольно дергается вверх.

Это Гретхен. Ну или ДжиДжи, хотя пару раз я называл ее Гретти и она от этого крайне мило, не по-настоящему злится.

Формат нашего с ней... гм-м-м... приятного общения, не предполагает каких-то контурных планов, но негласно в нашей не очень активной переписке висело, что в следующий раз мы должны были пересечься в ноябре, когда у меня запланирована очередная рабочая поездка в Берлин.

Чувствуя тяжелеющий и раздраженный по нарастающей взгляд матери, тем не менее быстро набираю ответ: «Как ты здесь оказалась?! Надолго?»

Она сразу читает и сразу что-то печатает в ответ — точки под ее именем как будто даже задорнее прыгают.

— Андрей, если ты забыл, — мать становится прямо передо мной, — то я еще здесь и я с тобой разговариваю. После развода ты решил отдать жене все свое воспитание и уважение к матери?

Мне кажется, что она готова обвинить Юльку буквально во всем на свете, даже в том, что в этом году лето было в основном холодное и ее драгоценный виноград осыпался, даже толком не завязавшись.

— У меня важный разговор, одну минуту. — Остальные материнские слова не вижу смысла даже комментировать.

ДжиДжи присылает сразу несколько сообщений, в основном состоящих из солянки немецкого и английского. В понедельник, послезавтра, у ее босса дела в Варшаве, она должна быть рядом, но решила, что сделает маленький тур ко мне — хочет посмотреть город и достопримечательности и попробовать нашу кухню. Интересуется, не составлю ли я ей компанию и не соглашусь ли показать что-то интересное. Щедро сдабривает слова смайликами и слэнгом, как, наверное, любая двадцатипятилетняя девушка. Для меня это немного необычно, потому что Юля смайлики использовала крайне редко и только какие-то стандартные, когда хотела подчеркнуть особенный тон сообщения.

Я бросаю взгляд на часы, прикидываю, сколько времени мне нужно, чтобы добраться до аэропорта, с учетом того, что я уже за городом и отсюда примерно полчаса езды. Формально, отца мы уже поздравили, за его здоровье выпили (я только сок, потому что и так планировал слинять вечером). Думаю, отец на меня не сильно обидится, если от главного застолья я откланяюсь.

Пишу Гретхен, что готов быть ее гидом. Интересуюсь, как насчет того, чтобы остановиться у меня на этих пару дней. Она присылает восторженные смайлики. Я предлагаю подождать меня в кафе в аэропорту, потому что могу подхватить ее сам, и... она снова радуется и присылает сердечко.

Прячу телефон обратно в карман и тянусь к матери, чтобы поцеловать в лоб и поставить в нашем споре миролюбивую точку. Но она явно настроена договорить, потому что снова заходит с обвинений:

— Я предупреждала тебя насчет Юли, ты меня не послушал — и посмотри, чем все это закончилось! Еще раз связать жизнь не с той женщиной, я тебе не позволю!

— Я уже не в том возрасте, когда ты можешь мне что-то позволять или не позволять, — отрезаю на этот раз жестко. Уже без обиняков, потому что, если честно, то заебало по горлышко. — И давай договоримся: если ты еще хоть раз попытаешься подсунуть мне очередную «правильную девочку» и устроишь смотрины за моей спиной — я просто перестану сюда приезжать. Вообще. Сведу наши встречи к минимуму. Буду звонить отцу по праздникам — и на этом, я думаю, мы с ним тоже договоримся. Ты меня услышала?

Это не угроза, а простая констатация факта.

С меня хватит.

Лимит моего терпения в принципе исчерпан.

Мать плотно поджимает губы. Украшенные тяжелыми золотыми кольцами пальцы впиваются в край столешницы. Она смотрит на меня с такой глубокой искренней обидой, словно я дал ей пощечину.

— Как ты можешь так говорить с матерью, Андрей? — Голос дрожит на грани срыва. — Я всегда желала тебе только добра и единственное, чего я хочу — это чтобы ты был счастлив...

— Я сам разберусь со своим счастьем, мам. — Я люблю ее, потому что она моя мать и потому что, несмотря на авторитарные замашки, она действительно всех нас любит. Думаю, что и счастья желает вполне искренне, только в какой-то свой вселенной, где мы все — слепые котята, которые обязаны строго следовать за ее хвостом. — Без помощников.

Она молчит несколько секунд и тяжело дышит через нос.

Отворачивается к плите, выключает чайник. Ее плечи впервые на моей памяти слегка опускаются, выдавая возраст и усталость.

— Чем я это заслужила... — тихо причитает, раз за разом качая головой. — Мои дети... я же не такими вас растила... А вы... один за другим...

Две недели назад о том, что тоже подала заявление на развод, сообщила Анька. Причем сделала правильно — сначала уладила все юридические формальности, и только потом поставила нас всех перед фактом. Хотя, конечно, в большей степени родителей. Мать отреагировала тотальным молчанием в несколько дней, а потом сказала, что ее семью точно сглазили. Наверное, я сильно облегчил бы ее душевную боль, если бы прогнулся, но... нет.

Я беру с кресла оставленный там платок, подхожу сзади и укутываю ее плечи.

Несильно сжимаю, оставляя на макушке сыновий теплый поцелуй.

— Мам, не переживай так. Мы взрослые. Все утрясется.

— Я вас для семьи растила, чтобы вместе... опора...

— Мам, мне пора. Появились важные дела.

— Что?! — Она отстраняется и снова смотрит на меня как в детстве, когда я признавался, что накуролесил.

— Отцу сам скажу. Не рви сердце, серьезно.

Чмокаю ее еще раз и быстро возвращаюсь к мангалу — небо стремительно затягивает тучами и по листьям, и черепичной крыше шуршат первые тяжелы капли. Прошу Тимура сложить мне кусок баранины и овощи с собой — будем считать, что Гретти начнет знакомство с моей кухней не с совсем традиционных блюд. Прощаюсь с отцом, он ворчит, что я слишком много работаю, но задержать не пытается.

Я почти дохожу до своего «Ровера», когда мне навстречу выходит Илона.

Такое чувство, блядь, что нарочно меня тут караулила. Не исключено, что подслушала наш с Тимуром разговор.

Разглядываю ее стервозное выражение лица с ярко-подведенными глазами, тонкую дымящуюся сигарету между пальцев и как всегда — супер-провокационный наряд. Не понимаю, как то, что сейчас вызывает только тошнотный рефлекс, три года назад казалось мне верхом сексуальности.

— Подбросишь меня? — Она идет вперед, прямо к двери пассажирского сиденья.

— Нет, — отказываю сразу коротко и категорично.

— Ты стал очень грубым, — фыркает Илона.

— Мне однохренственно, как ты это называешь. Хочешь домой — вызывай такси.

— Если вдруг ты не понял, то я не против если ты пригласишь меня в гости. Теперь ведь нет никаких причин, почему...

— Причина есть и она все та же — ты мне не нужна, я не хочу иметь с тобой ничего общего и очень настоятельно прошу оставить меня в покое. Пока еще вежливо, как видишь.

— Ты становишься по-особенному сексуальным, когда злишься, — она делает затяжку, выпуская дым мне прямо в лицо. Я даже не морщусь, хотя ощущается это максимально тошнотно. — Интересно, а каким станет выражение твоего лица, если Юля... ну или, например, твоя семья... увидит одно интересное видео?

Я лениво, почти жалостливо усмехаюсь. Только слегка веду плечами вперед и Илона инстинктивно отшатывается к кустам хризантем.

— Вообще похуй. Можешь залить это кино на Pornhub или крутить себе перед сном, если так соскучилась по моему члену.

— Что...? — Она бледнеет, и сигарета в ее пальцах начинает мелко дрожать, с головой выдавая панику.

— Юля в курсе — я сам ей все рассказал. А родители... — Успеваю выбросить вперед руку, перехватываю ее запястье и с силой сжимаю, заставляя густо накрашенный красной помадой рот издать смесь боли и возмущения. С лица Илоны стремительно осыпается весь ее блядский пафос. — Только, блядь, попробуй — и я уничтожу тебя за неделю. Сделаю так, что вместо бизнеса у тебя останутся такие долги, что ты не закроешь их, даже если будешь круглые сутки предлагать себя на трассе. Ты меня услышала?

Я не дожидаюсь ответа, потому что он и так красноречиво написан на ее перепуганном лице. Сажусь в «Ровер», сдаю назад, замечая в зеркалах, что Илона продолжает стоять в той же позе, со странно вывернутыми руками, даже когда с неба начинает хлестать.

Можно сказать, что я вырвал ей жало, хотя вряд ли она перестанет кусаться.

Чтобы как-то вернуть себе настроение, заглядываю в переписку с ДжиДжи. Она прислала фото — вообще обожает их слать, прикрепляя чуть ли не к каждому второму сообщению — где перед ней на столике на половину съеденный круассан-сендвич и чашка капучино. Гора восторженных смайликов, как это вкусно и название места, в котором сидит. Я пишу, что уже еду и что везу ей кое-что на ужин.

Правда, приходится сразу отбиваться от кучи вопросов, но я стойко держу оборону.

Наша короткая переписка немного разбавляет ебучее послевкусие разговора с Илоной.

С Гретхен мы познакомились примерно месяц назад в Берлине, на строительной выставке. Я тогда три дня не вылезал со стендов «Либхер», голова раскалывалась от спецификаций и цен, а Гретхен работала переводчиком у своего немецкого концерна. Позже мы выяснили, что оба обратили друг на друга внимание, и оба — из-за роста. Она была чуть ли не самой высокой женщиной в зале, а я — практически самым высоким мужчиной. Позже, мы еще пару раз пересеклись — она переводила своих немцев на английский, и пыталась знаками дать мне понять, где можно нажать.

Между нами не было никаких сложных прелюдий и игр в «гляделки».

После окончания первого дня выставки, Гретхен сама ко мне подошла, спросила не женат ли я и не состою ли в серьезных отношениях, а, получив отрицательный ответ на оба вопроса, сказала, что я ей очень сильно нравлюсь и она буквально хотела со мной «секс» с первой же минуты, как только увидела. Меня подкупили и ее откровенность, и отсутствие наигранного жеманства и кокетства, а еще — чего уж там — собственное почти годичное воздержание. Она отвела меня в свой любимый паб, мы выпили по бокалу пива и проболтали где-то часа два — она смеялась над моим акцентом, когда говорил на английском, я — над ее, когда она пыталась разговаривать на моем. А еще через час Гретхен уже лежала в моей постели. С ней все было честно — я сказал, что после сложного развода и пустой внутри, а она призналась, что абсолютно не ищет постоянных отношений, но ей очень понравился я, мой рост, мой ум и улыбка (позже призналась, что и член — тоже очень понравился).

Я пробыл в Мюнхене еще два дня — днем мы почти не пересекались, а вечером гуляли, ели и трахались. Перед отъездом обменялись телефонами и через две недели встретились еще раз — на этот раз в Париже. Не знаю, как ДжиДжи это провернула, но и я, и ее делегация остановились в одном отеле, так что... было весело, когда через полчаса после утреннего секса мы встречались в баре отеля в компании ее генерального директора и делали вид, что с трудом помним имена друг друга.

До аэропорта долетаю минут за тридцать. Дождь хлещет стеной, дорога скользкая, но «Ровер» идет как влитой. Я переключаю радиоволну и когда из динамиков ударяет знакомая мелодия, пальцы на руле превращаются в негнущиеся титановые скобки.

Старый хит про Белладонну.

Под эту песню я нашел Юльку.

Зашел в кафе, чтобы пересечься со своим старым знакомым, он опаздывал, я сел за свободный стол и через пару минут услышал тихий женский голос. Поднял голову, думал, не заметил, что со мной кто-то разговаривает, но оказалось, что девушка за соседним столом настолько поглощена своим занятием, что не замечает, как подпевает вслух колонке. Помню, как сидел и просто смотрел на нее, почему-то не решаясь подойти, хотя никогда не пасовал перед женщинами. А в Юле на тот момент было что-то такое... как будто мне сначала надо было сдать несколько экзаменов и получить допуск просто на право с ней заговорить. Официантка принесла ей чай и петь Юля перестала. Зато оторвала взгляд от ноутбука, посмотрела на меня и... опять вернулась к своему занятию. Я пробыл там еще минут двадцать — закрыл вопрос с приятелем, то и дело снова разглядывая незнакомку, которая на меня больше так ни разу и не посмотрела. Когда вышел, поймал себя на мысли, что никогда себе не прощу, если хотя бы не попытаюсь, вернулся и на этот раз пошел к ней уже прямой наводкой. Представился, сказал, что она мне очень понравилась и что я хотел бы еще раз встретиться, когда она уже не будет так занята. Оставил номер телефона, выпросил в ответ ее. Потом еще недели две она меня мариновала — была занята для свидания, но я не сдавался и на каждое ее «в ближайшие дни никак не получится», просто соглашался подождать до нового удобного случая. Позже, уже когда мы стали встречаться, Юла рассказала, что я ей показался слишком красивым и настойчивым, чтобы быть нормальным.

Хриплый голос солиста из динамика, как я ни стараюсь, все равно противно дергает за нервы. Сдаюсь — переключаю волну на какой-то джаз и за шиворот вытаскиваю себя из прошлого. Я знаю, что болеть будет еще долго, но добровольно сдаваться апатии точно не собираюсь. Тем более сейчас, когда в аэропорту меня ждет офигенная немецкая «зажигалка».

Я нахожу Гретхен в полупустом кафе возле выхода D. Она пьет капучино и читает что-то в телефоне, но когда замечает меня, мгновенно поднимается, улыбаясь так, словно увидела кинозвезду. Эта улыбка «лечит» зажатый глубоко внутри болезненный нерв.

На выставках я привык видеть ее в строгих костюмах и в образе типичной «минималистичной немки», поэтому в первую минуту теряюсь, не зная, как реагировать на объемные рваные джинсы, спущенный с одного плеча серый свитер с надписью «Калифорния» и волосы без строгой гладкой укладки. В последний раз с девушками такого возраста я общался примерно в то же время, когда столько лет было Юльке. К счастью, пока я туплю, ДжиДжи летит ко мне как ураган — обнимает за шею одной рукой и где-то возле моих губ шепчет очень искренне:

— I missed you so-о-о-о... much...[Я так сильно скучала... по тебе]

— Привет, Гретти, — нарочно немного дразню, наконец, придя в себя. Пока она в шутку хмурит брови, обнимаю и прижимаю к себе податливое тело. Под всеми этими объемными вещами, знакомо ощущаются «вкусные» формы. — Прости, я баран, надо было купить цветы.

ДжиДжи смотрит на меня с легким непониманием — языковый барьер все-таки дает о себе знать, но когда я объясняю смысл фразы, делает круглые глаза и скороговоркой рассказывает, что вообще-то до сих пор в шоке, что я сам за ней приехал и даже пущу ее «бесплатно» на пару ночей. И еще раз осторожно уточняет, все ли «ок» потому что если у меня какие-то планы — она без проблем найдет гостиницу. Не знаю почему, но вместо ответа словами через рот, позволяю руке скользнуть чуть ниже уровня ее талии, все еще соблюдая приличия публичного места, и подмигиваю.

— И еще я привезла тебе... как это? Презен? — Она забавно морщит нос, пытаясь справиться со сложным произношением.

— Презент? — предполагаю, что звучать это должно было так. — Подарок?

— Да! — радуется ДжиДжи, на секунду отрывается от меня, чтобы забрать куртку и подкатить чемодан. — Специальный подарок из Германии. Ты будешь очень... удивленным?

— Удивлен, — помогаю со сложными окончаниями, забираю у нее тяжелую ручку чемодана и разворачиваю в сторону выхода. — Заинтриговала. Неужели щелкунчика?

— Не скажу, — показывает мне язык.

На улице я сначала укладываю в багажник ее чемодан, а потом, накрыв Гретхен своей курткой, помогаю ей сесть в машину — ливень и не думает останавливаться. Внутри сразу включаю подогрев.

— Немецкая машина все равно лучше, — говорит свое маленькое, беззлобное «фи» в ответ на мой «Ровер».

По дороге домой она буквально все на свете комментирует, не замолкая ни на минуту.

Я знаю, что Гретхен любит путешествовать, и к своим двадцати пяти успела объездить половину Европы и Азии. Ей интересно абсолютно все на свете, она много читает, ведет свой маленький книжный блог, а еще профессионально занимается верховой ездой и даже принимала участие в чемпионате Европы по конкуру, где заняла «всего лишь» шестое место. Но продолжает тренироваться, потому что мечтает об олимпийской медали.

Сказать, что я от этой девчонки охуеваю — не сказать ничего.

Квартира встречает нас тишиной.

И Шлагбаумом — мой серый британец сидит прямо на кухонном острове, похожий на круглый бетонный блок с недовольной мордой. При нашем появлении даже не шевелится, только медленно переводит презрительный янтарный взгляд с меня на гостью.

— Oh, mein Gott! — взвизгивает Гретхен, бросая куртку на пол, и тут же тянется к коту. — What a beautiful grump! [О боже мой! Какой очаровательный ворчун! (перевод с нем.)]

Я уже готовлюсь перехватить ее руку, зная вредный характер этой пушистой твари, но... чудеса случаются? Шлагбаум позволяет сгрести себя в охапку, уткнуться носом в его серую шерсть и покорно свешивает лапы, болтаясь на руках Гретхен, как упитанная пушистая муфта. А когда она начинает шептать ему разные нежности на немецком, расцеловывает и затискивает, издает тихое утробное ворчание, отдаленно похожее на мурлыкание. Этот звук я от него вообще впервые слышу, и хозяева, у которых я его забирал уже двухлетнего, предупредил меня, что он абсолютно не тактильный, не ласковый и мурлыкать не умеет. До этого момента ровно так и было.

— Кажется, мой кот — бабник, — хмыкаю я, ставя на столешницу пакет с мясом. Он еще даже теплый, но на всякий случай все равно включаю духовку на пару минут. — Меня он обычно пытается кастрировать взглядом, стоит опоздать с кормежкой на пять минут.

— Он просто чувствует дружелюбную энергетику, — по-английски отвечает Гретхен и, не спуская кота с рук, отправляется изучать мою квартиру.

Я даю ей несколько минут для самостоятельной экскурсии — Юля так экологично съехала, что даже заказала клининг, прежде чем оставить ключи. Шансов, что Гретхен наткнется на что-то «не для ее глаз» — ноль, раз уж я сам за три месяца ничего такого не смог найти. Хотя пару раз малодушно пересматривал полки в надежде, что там остался хотя бы шарф или заколка, любая мелочь, сохранившая ее запах.

Но Юля настолько хотела не беспокоить меня после развода, что после нее не осталось ни волоска.

Я выключаю духовку, проверяю полку с винами — у меня тут пара бутылок недорогих и достаточно вкусных, без понтов. Игристого нет — женщин я в гости не ждал.

Когда в квартире становится на удивление тихо, все-таки решаю пойти на поиски. Заблудиться она тут, конечно, не могла, но мне интересно, почему притихла. Гретхен нахожу на втором этаже, в комнате, которая так и не стала детской. Потребовалось крепко взять яйца в руки, чтобы, наконец, вывезти проклятый комод (хоть он ни в чем и не виноват) и заставить ее максимально не подходящими предыдущему назначению вещами — сделал тут мини-кинозал, поставил весь набор игровых приставок, сделал хорошую акустику. Правда, кот здесь бывает чаще, чем я.

— Ты играешь? — ДжиДжи с восторгом разглядывает пару коллекционных джойстиков.

— Скорее нет, чем да, — пытаюсь вспомнить, когда реально в последний раз зависал с чем-то, и понимаю, что еще до того, как обустроил это место.

— Мне можно? — У нее моментально загораются глаза.

— Тебе можно здесь все, — думаю, что такая формулировка поможет ей чувствовать себя максимально комфортно.

Она радостно взвизгивает, отпускает, наконец, Шлагбаума и идет ко мне.

Обнимает за шею, притягивая мою голову ниже, но не целует, а просто долго и пристально рассматривает — лицо, глаза, губы.

— Ты очень красиво, — говорит, как всегда путая окончания. Портить момент и устраивать урок грамматики, разумеется, не собираюсь. Вместо этого кладу ладони ей на талию, слегка массируя бока большими пальцами. — Можно мне в ванна?

— Конечно. — За руку отвожу ее в спальню и размер моей кровати на Гретхен производит почти такой же ошеломительный эффект, как и кот. Киваю на дверь в смежную ванную. — Полотенца на полке. Они все чистые — бери любое.

Когда она скрывается за дверью, переодеваюсь в домашние серые треники. В доме тепло, голого она меня уже видела, так что футболку игнорю. В гостиницах этот вопрос закрывался как-то сам собой, но дома мне почему-то хочется воскресить в памяти давно забытое чувство… женского взгляда? Не украдкой, а голодного? Я в принципе отдаю себе отчет, что в свои тридцать шесть — чуть ли не в лучшей форме и тестостреон пробивает потолок, но мне хочется ощущать эффект «снаружи». Немного подзаебало чувствовать себя спортивной тачкой с ограничением в шестьдесят кэмэ по городу.

Звук воды из ванной больше не вызывает у меня паники. Теперь я знаю, что за дверью не Юлька, которая иногда могла запереться на час и больше, пытаясь отгородиться от меня, как от чумы. До сих пор хреново вспоминать, как пару раз пытался сломить ее протест — и все время наталкивался на взгляд, от которого хотелось втащить самому себе. Сейчас там Гретхен — и она не заперлась. Я поглядываю на маленькую щель и решаю, что торопиться нам не стоит. Она устала с дороги и возможно, не заперлась просто по привычке — Гретхен давно живет одна — а не потому, что на что-то намекает.

Но как раз когда я принимаю решение спуститься вниз и налить нам вина, в ванной становится тихо. Я заталкиваю ладони в карманы штанов и, немного склонив голову на бок, прикипаю взглядом к двери. Любопытно, да, как она выйдет и в чем. Я бы сказал, что слово «смущение» эту немецкую фею обходит десятой дорогой, но одно дело — украдкой адреналиновый секс в гостиничных номерах, и совсем другое — моя территория, где нас точно никто не спалит за «нарушением рабочей этики».

Гретхен выходит — и часть моей крови, та, что не ударила в пах, начинает гудеть в ушах.

На ней только красная подвязка — тонкая, атласная, с маленьким бантиком спереди и кружевной, обхватывающий бедра, широкой резинкой. Больше ничего. Ни трусиков, ни халата. Влажные светлые волосы зачесаны назад, на ключицах и плечах блестят капли воды.

А грудь…

Никогда не заморачивался такой ерунде, как размеры, но у Гретхен невероятная грудь — тяжелая, объемная. Просто идеальной формы. Я знаю, что она сделанная — ДжиДжи сама призналась в первый же раз, когда сняла лифчик. Сказала, что своей груди и у нее почти не было, а ей просто очень хотелось. Позже на фото показала «до и после», и если често, то ее «до» — это была грудь моей Юльки, плюс минус с сантиметром погрешности. Не страшно, как на мой взгляд, но я бы сильно кривил душой, если бы сказал, что вариант «после» не вдохновляет меня на трахательные подвиги.

А все вместе — это просто визуальный кайф: тонкая талия, крутые спортивные бедра, сочная попа. И вишенка на торте — дерзкая улыбка и взгляд, в котором «трахни меня» читается без переводчика.

— Сюрприз, — по-немецки мурлчет ДжиДжи, и медленно идет ко мне, покачивая бедрами максимально пошло. Мне нравится, как красиво подвязка слегка передавливает кожу. Заранее хочется стащить ее и провести языком по следу от резинки.

Но я не успеваю ничего ни сказать, ни сделать — Гретхен толкает меня ладонями в грудь, уверенно, подталкивая к кровати, на которую разрешаю себя уронить. ДжиДжи тут же забирается сверху, седлает меня так, чтобы прижиматься горячей промежностью как раз к моему абсолютно нахрен готовому трахать ее члену. Даже через тонкую ткань чувствую влагу, которую она без стыда выразительно растирает поверх штанов.

— Я тебя хочу, — шепчет мне в губы, прежде чем поцеловать. Проталкивает в рот язык, вылизывая изнутри, словно киндер-сюрприз. Грудь прижимается к моей, царапает твердыми сосками, и Гретхен слабо стонет, когда они щекочутся об короткие волоски на моей груди. Говорила, что ей это очень нравится, что так намного приятнее, чем «мальчики с эпиляцией».

Я пробегаю ладонями по ее бокам, начиная от подмышек и до самой талии — она такая узкая, что почти смыкаются пальцы.

Нереальная девочка. Горячая и влажная после душа, пахнущая чистой кожей и своим особенным запахом — ни на что не похожим. У меня были женщины, с которыми, как это модно говорить, не совпадала химия — то вкус не тот, то запах, то ощущения под пальцами. Потом появилась Юла — и с ней все совпало как будто где-то на уровне ДНК. Я был уверен, что ничего подобного в моей жизни уже не будет, но по ощущениям с ДжиДжи — очень похоже. Хотя стоит сделать скидку на мой сексуальный голод, многократно умноженный на ее отзывчивость и отсутствие тормозов.

В ответ на нетерпеливые грубоватые поглаживания, Гретхен выгибается навстречу и вдавливает ногти в мои плечи, давая понять, что ей нравится идея обойтись без долгой прелюдии. По крайней мере — в этот раз.

И мое тело, все еще слишком голодное, охотно генерирует килотонны адреналина.

— Ты большой, — Гретхен выразительно вертит бедрами над моим оттягивающим штаны членом, давая понять, что имеет в виду ту конкретную часть моего тела. Никогда не жаловался, но и не придавал этому сакрального значения. И все же конкретно сейчас — немного чешет эго.

Ладони сами собой спускаются на ягодицы, сжимают — чувство охуенной наполненности немного кружит голову.

Приподнимаю ее бедра — и опускаю уже жестче, вдавливая, давая понять, что все мои «размеры» в ее полном распоряжении. Она игриво прихватывает зубами мою нижнюю губу — и спускается ниже, напоследок стрельнув невероятно темными, почти черными глазами.

Стаскивает треники вниз — приподнимаюсь, помогая себя раздеть.

Член, освобождаясь, ударяется в живот.

Блядь.

Гретхен смотрит на него, облизываясь, трогает кончиками пальцев.

Я инстинктивно толкаюсь навстречу, и кажется, как никогда близок к тому, чтобы попросить мне отсостать. Этого не было так давно, что… просто тупо хочется.

К счастью, наши с ней желания явно совпадают, потому что ДжиДжи, обхватив стояк у самого основания, медленно, широким языком, лижет снизу вверх по всей длине, до самой головки.

Трогает кончиком языка выступившую смазку — и я все-таки на мгновение жмурюсь от кайфа. Хочу выдохнуть, но она не дает — заменят язык ртом. Берет не глубоко, но жадно.

Так блядски горячо работает языком и посасывает, что мои предохранители начинают отлетать один за другим. Запускаю пальцы во влажные волосы, слегка направляю — без намека на принуждение, но показывая, как мне нравится. Мы с ней договорились, что наши «просто отличный секс» отношения предполагают полную открытость в сексуальных экспериментах.

Гретхен в ответ на мою легкую доминацию, одобрительно стонет, и вибрация от этого звука прокатывается по моему члену прямо в яйца.

— Хорошая девочка… — хвалю. — Соси глубже.

От желания мне угодить, она даже немного захлебывается, но и не думает останавливаться. А когда пытаюсь отодвинуться, боясь перегнуть, «бодает» затылком мою ладонь. Это беззвучное, но очевидное «еще».

Сжимаю пальцы сильнее, подталкиваю голову вниз.

От ощущения узкого упругого горла взрывается мозг.

ДжиДжи сглатывает, усиливая этот кайф.

От вида припухших и туго натянутых вокруг моего члена губ, просто рвет.

Слюна обильно заливает ствол и течет по яйцам.

Долбаный рай.

Я даю ей поиграть еще минуту, наслаждаясь тем, как красиво она выставляет задницу.

А потом перехватываю инициативу — выдергиваю «игрушку» из ее рта и в одно движение переворачиваю на живот.

Ставлю на колени, надавливаю на поясницу, но она и без моих подсказок охотно отклячивает сочную жопу. Развожу ее ягодицы, трогаю пальцами везде — снизу вверх, через тугое колечко вниз, к влажному и налитому входу. Беру член в руку и постукиваю головкой по губам, играю с ней, усмехаясь тому, как она постанывает и нетерпеливо толкается назад.

— Не дразни… — Бросает поплывший от похоти взгляд через плечо. — Пожалуйста…

Я достаю из тумбочки резинку, срываю зубами упаковку и растягиваю латекс.

Когда толкаюсь в нее сразу до конца — ДжиДжи громко всхлипывает и цепляется пальцами в покрывало.

— Блядь, ты охуенная, — рвется с губ, когда начинаю двигаться глубоко и жестко, с хлесткими звуками шлепков.

Ей нравится — она распластывается грудью на кровати и подает бедра, словно подарок.

Не могу удержаться — отвешиваю шлепок по ягодице, которая очень красиво дрожит в ответ. Упруго, идеально.

ДжиДжи просит трахать сильнее.

Я мрачно усмехаюсь — и исполняю.

Комната наполняется мокрыми шлепками, ее громкими стонами и мои тяжелым дыханием.

Моя немецкая девочка кончает всегда очень громко — знаю, что не наиграно, у нее в эти моменты лицо, которое вряд ли можно подделать. Не останавливаюсь, продолжаю долбить ее сквозь оргазм, пока не начинает скулить. А потом снова переворачиваю — на спину — и опять вхожу, на этот раз глядя ей в глаза. Забрасываю длинные ноги себе на плечи — так глубже. Так она издает такой охуенный звук, что я ловлю свой первый оргазм — ушами, но от этого он не менее острый.

Каждая подача бедрами заставляет ее грудь качаться.

Не выдерживаю — наклоняюсь, хватаю сосок зубами и жадно его сосу, катая языком и прикусывая у самой ареолы. ДжиДжи шепчет «еще, еще…» и через несколько секунд — снова кончает. На этот раз запрокидывая голову так сильно, что кожа на шее натягивается до предела.

Я выхожу, снимаю презерватив.

Гретхен сама обхватывает мой член и быстро двигает ладонью по скользкой от ее смазки длине.

Охотно подставляет грудь и я кончаю на нее длинными густыми струями.