Глава тридцать первая: Юля

— За Юлию Александровну! За нашего ангела-спасителя и человека, который доказал, что реанимация может быть не только медицинской, но и финансовой!

Звон тонкого премиального хрусталя перекрывает негромкий лаунж, льющийся из скрытых динамиков отдельного кабинета в «Бофо». Я натягиваю на лицо самую безупречную, дорогую улыбку и слегка приподнимаю бокал с минеральной водой. Пить шампанское вместе со всеми отказалась, сославшись на легкую мигрень — дежурная, но всегда безотказно работающая ложь.

За столом — ровно десять человек. Мой «спецназ» из «Лайф+»: ведущие аналитики, пиарщики и пара членов совета директоров, которые еще три месяца назад брызгали слюной на совещаниях, доказывая, что мои методы сокращения штата приведут клиники к краху. Сейчас они сидят в приватной ложе одного из лучших ресторанов столицы, жуют стейки из мраморной говядины и наперебой соревнуются в красноречии, пытаясь лизнуть меня повыше и поглубже.

Классика жанра. Когда ты на вершине и контракт на модернизацию официально закрыт с показателями эффективности, превышающими план на тридцать процентов, у тебя мгновенно появляется куча преданных поклонников.

Я делаю крошечный глоток, чувствуя, как под кожей медленно расплывается глухое приятное онемение. Все. Этот марафон окончен. Три месяца круглосуточного ада, бесконечных аудитов и войн за каждую копейку бюджета остались позади. Мой идущий ко дну «Титаник» под названием «Лайф+» не просто остался на плаву — он снова превратился в сияющий лайнер.

И теперь мне отчаянно нужен воздух.

Я планирую отпуск. Впервые за три года — настоящий, полноценный отпуск минимум на две недели. Без ноутбука в сумке, без бесконечных рабочих созвонов и без утренних планерок. Я не держу в голове какую-то конкретную картинку — иногда мне хочется на пляж с белым песком и лазурной водой, иногда — гулять по узким старинным улочкам и копаться на раскладах блошиных рынков в поисках сокровищ. Пока остановиться на чем-то одном не получается, хотя, как сказал бы Малинин — а зачем выбирать?

Его, кстати, я тоже все время держу в голове.

Мысль о том, что мы можем полететь куда-то вместе, аккуратно укладывается на самое дно моих планов, укутанная в плотный слой сомнений. Он знает, что я собираюсь отдохнуть — несколько раз озвучивала это вслух. Дан иногда деликатно интересуется, как продвигается мое планирование, ни на что не намекая и не пытаясь навязать свое мнение. А может просто чувствует, что во мне нет окончательной уверенности, как именно я хочу провести свои пару недель детокса — в тотальном, ни к чему не обвязывающем одиночестве или в его компании.

То, что между нами сейчас, сложно описать каким-то одним словом.

Мы как будто все те же друзья, но теперь — с привилегией целоваться на людях, оставаться друг у друга на ночь и заниматься полноценным сексом. Тем не менее, ни первого, ни второго, ни третьего между нами нет. Хотя, конечно, я стараюсь как могу, прекрасно понимая, как тяжело мужчине, у которого до недавнего времени была бурная половая жизнь, сидеть на голодном пайке. Но пустить его дальше каких-то интимных ласк у меня пока не получается.

Как будто в мою «интимную чакру» воткнут жесткий предохранитель «мужу изменять нельзя». Даже если сейчас конец октября и я уже ровно четыре месяца свободная разведенная женщина.

Кажется, про таких как я говорят «сапожник без сапог», потому что моей жизни не помешал бы хороших кризисный менеджер, чтобы разобрать накопившиеся внутри завалы мыслей, горы нереализованных желаний и посадить на цепь перманентный торнадо сомнений, который раз за разом рушит мои попытки убедить себя двигаться дальше.

Я не жалею о разводе. Пару раз находила в себе смелость полистать сохранившиеся на ноутбуке наши с Андреем совместные фото (на телефоне я удалила абсолютно все, включая наши переписки). Разглядывала наше прошлое, пыталась отыскать в себе хоть искру сожаления, что все так вышло — и не смогла. Как будто в какой-то момент, когда все было еще хорошо, мои внутренние часы сначала остановились, а потом стали отматывать время вспять, в точку, где Андрея в моей жизни еще не было. Обнуление себя — это, пожалуй, ближе всего описывает то, что я сейчас чувствую.

Дело совсем не в Андрее, который был прекрасным мужем все эти шесть лет (его измену с Илоной я просто выношу за скобки, чтобы не пачкать прекрасные воспоминания). И не в Дане, и даже не в аварии.

Дело во мне самой.

Я чувствую себя человеком, который время от времени находит у себя неприятные, мешающие жить симптомы, но все до единого обследования упрямо показывают, что он — абсолютно здоров.

Пока за столом разворачивается очередная баталия о стратегиях и конкурентах, я отвлекаюсь на телефон.

Малинин: Ю, японцы — маньяки. Они полируют хром на дисках зубными щетками. Нет, это не прикол)))

Я улыбаюсь, разглядывая между скобочками его улыбку.

Ловлю себя на мысли, что успела по нему соскучиться, хоть он улетел в Токио всего четыре дня назад — хочет выкупить какой-то сумасшедше лимитированный мотоцикл для важного клиента. Хотя, даже несмотря на расстояние в тысячи километров и безумную разницу во времени, умудряется присутствовать в моей жизни плотнее, чем весь остальной мир.

Я быстро прячу лицо за бокалом с водой, чтобы мои коллеги не заподозрили меня в излишней человечности.

Я: Малинин, в Токио сейчас начало третьего ночи. Ты почему не спишь? Решил окончательно угробить свой дефицитный мозг?

Ответ прилетает почти мгновенно. Буквы прыгают по экрану, возвращая меня в наш привычный, искрящийся ритм.

Малинин: Какой сон, Ю? Я боюсь, что если закрою глаза, мой байк умотает к какому-нибудь американскому дантисту.

Малинин: И вообще мы договорились — я жду, когда закончится твой пафосный банкет. Как продвигается геноцид лобстеров?

Я: Лобстеры заменены на рибай средней прожарки. Коллеги поют мне дифирамбы. Хочу домой.

Малинин: Сбегай, Ю. Хочешь, закажу тебе нормальную машину?

Мы оба знаем, что я прекрасно могу справиться с этим сама — быстрее и проще, чем это будет делать он. Но Дану нравится окружать меня заботой.

Я: Малинин, мне тридцать лет, я в состоянии сама вызвать такси.

Малинин: Жестокая женщина. Держи меня в курсе, Ю — сделай скидку, что размер моей паники увеличивается прямопропорционально расстоянию между нами.

Я прикусываю губу, чувствуя, как в груди разливается теплая щекочущая волна.

Если бы на месте Дана был любой другой мужчина — я бы уже выставила железобетонные границы и запрет на любые попытки меня контролировать. Но Дан точно не пытается посадить меня на цепь неусыпного присмотра. Он просто тревожится, когда не может окружить меня тем, что считает безопасностью.

Это… приятно.

По-особенному приятно именно в его исполнении, хотя Андрей заботился обо мне ничуть не хуже.

Я: Я напишу, Дан. Обещаю. Иди спать.

Малинин: Жду.

Я блокирую экран, кладу телефон обратно в сумку и перевожу взгляд на дверь нашего кабинета, которая ведет в общий зал ресторана. Она стеклянная и тонированная — из зала нас не видно, но зато отсюда прекрасный обзор на происходящее снаружи.

Шум из коридора заставляет прислушаться. Лаунж на заднем фоне внезапно перекрывается громким, неестественно веселым смехом и немного визгливым стуком каблуков.

В холл ресторана заходит компания из четырех женщин. Они явно сильно навеселе — двигаются шумно, переговариваясь на повышенных тонах и привлекая к себе внимание немногочисленных в этот будний вечер посетителей.

И во главе этого веселого десанта — Аня, младшая сестра Андрея.

Я рефлекторно чуть сильнее сжимаю пальцы на ножке бокала.

Причина ее веселья мне хорошо известна — вчера ей исполнилось двадцать восемь. Аня была единственной из всей огромной родни Андрея, с кем у меня сложилось теплое приятное общение. Не дружеское, но достаточное, чтобы иногда переписываться и вместе ходить по магазинам. Поэтому, я все-таки нашла в себе силы ее поздравить, хоть после развода наши с ней контакты практически сошли на нет. Отправила теплое короткое сообщение и букет с доставкой. Аня ответила искренней благодарностью, но нам обеим уже было ясно, что и эта дружба теперь лежит на кладбище нашего с Андреем брака. Бывших родственников и общих друзей у двух разведенных не бывает — есть только призраки прошлого, с которыми лучше не сталкиваться лицом к лицу.

Сегодня на Ане яркое, вызывающе короткое платье, шпильки и объемное, забрызганное октябрьской слякотью по подолу пальто. Выглядит посвежевшей, но в ее движениях сквозит отчаянная алкогольная смелость. Так ведут себя люди, которые пытаются заглушить внутренний шторм внешним весельем.

Развод дается ей нелегко — у них с мужем совсем не такой интеллигентный штиль, как был у нас с Андреем. Но это и понятно — наш брак не отягощали ни двое детей, ни дележка имущества, ни накопившиеся за годы брака взаимные претензии.

Стараясь держать в фокусе разговор за своим столом, продолжаю украдкой присматривать за Аней. Неважно, что мы уже не приятельницы — я точно не буду в стороне, если она во что-то вляпается. А Аня как будто именно это и планирует — направляется к стойке хостес, активно жестикулируя, а когда девушка-администратор что-то вежливо объясняет (наверное про бронь), Анин голос становится громче. Сквозь приоткрытую дверь и музыку долетают обрывки резких, раздраженных фраз:

— … а я вам повторяю, мы бронировали этот стол еще неделю назад!

Ее спутницы, шатаясь на шпильках, согласно поддакивают, создавая вокруг стойки плотное кольцо претензий. Проходящий мимо официант с подносом намеренно обходит их по широкой дуге, чтобы не попасть в эпицентр катастрофы.

— Я хочу здесь стол! — Аня явно на грани истерики и конфликт с персоналом — просто повод спустить пар.

Судя по лицу хостес, до вызова охраны остаются считанные минуты.

Я встаю из-за стола, прошу прощения у коллег за то, что ненадолго отлучусь и направляюсь прямиком к ним.

В общем зале прохладнее, чем у нас в кабинете, но от липкого ощущения надвигающейся катастрофы это все равно не спасает. Пока я иду к хостес, Анин голос срывается на резкий неприятный визг. Градус ее претензий явно стремится к пику.

— … вы вообще понимаете, что у меня сегодня День рождения?! — Аня взмахивает руками, привлекая внимание посетителей за ближайшими столиками. — И я хотела отпраздновать у вас! Потратить здесь большие деньги!

— Девушки, простите, но у нас действительно нет свободного стола… — лепечет хостес, стараясь держаться вежливо, хоть и видно, что с таким уровнем хамства она сталкивается впервые. — До закрытия час и я не уверена, что…

— Аня, привет. — Я кладу ладонь ей на плечо. Мягко, но достаточно веско, чтобы обратить на себя внимание.

Она резко оборачивается, готовая вылить очередную порцию пьяного гнева на любого, кто посмеет встать у ее на пути. В мутном и расфокусированном взгляде сначала вспыхивает агрессия, потом — растерянность, и наконец — узнавание.

— Юля?.. — Аня растерянно моргает, поправляя съехавшее с одного плеча пальто. Сейчас, когда мы так близко, я отчетливо слышу выразительный винный запах. Не знаю, сколько конкретно в ней бутылок, но по ощущениям — не меньше одной. — Ты… что здесь делаешь?

— Праздную окончание работы. С коллегами. — Перевожу взгляд на хостес, слегка ей кивая. Девочка, поняв, что буря миновала, с облегчением выдыхает. — Что у вас случилось?

— Да эти… козы не хотят нас сажать! — Аня снова взмахивает руками без определенной цели, едва удерживая равновесие на шпильках. Ее подруги, сбившись в плотную кучку, начинают нестройно галдеть. — Мы просто хотели выпить еще по бокалу и посидеть, и… просто оторваться.

— Аня, это «Бофо». — Стараюсь говорить спокойно, чтобы не спровоцировать очередной приступ пьяной истерики. Одновременно продолжаю оценивать степень ее адекватности по раскрасневшемуся, уже слегка припухшему лицу. В двадцать восемь лет вроде бы не так позорно топить свои проблемы в алкоголе, хотя мне этого никогда не понять. За всю свою жизнь я ни разу не напивалась. Мой официальный максимум — два бокала шампанского. — Столы здесь заказывают минимум за две недели. Боюсь, они правда ничего не могут для вас сделать.

В направленном на меня взгляде мелькает желание опрокинуть все нереализованное хреновое настроение уже на меня, но оно быстро гаснет. Пьяный запал стремительно сходит на нет, уступая место тоскливой пустоте.

Что-то похоже я видела в зеркале долгие месяцы до развода.

— Ладно, — Аня дергает плечом. На этот раз без злости, скорее — почти устало. — Пошли отсюда, девочки. Все равно тут тухло. Скука смертная.

Она разворачивается и, покачиваясь, направляется к выходу. Подруги уныло тянутся следом.

Я секунду медлю. Самым правильным решением было бы вернуться к своему «спецназу», допить минералку и поехать домой, отсыпаться примерно сутки. Но…

Оглядываюсь. Аня задерживается у двери, заглядывает в зеркало, чтобы поправить макияж, которому, если честно, поможет только гидрофильное масло и два сеанса термоядерной умывалки. Но в эту минуту в отражении я замечаю мелькнувшее в ее глазах отчаяние. Если она не попадет домой в ближайшее время, то точно наломает дров.

Я набрасываю пиджак плотнее на плечи и выхожу вслед за ними.

На улице сыро и промозгло. Ливни этой осенью — явление чуть ли не ежедневное.

Аня стоит под небольшим козырьком ресторана, обняв себя руками и переминаясь с ноги на голову. Ее приятельницы, ожидаемо, спешно ретируются — двух я успеваю мельком заметить, когда они скрываются за поворотом, еще одна топчется на противоположной стороне улицы, что-то тыкая в телефоне.

— Аня, давай я вызову тебе такси, — подхожу ближе, стараясь не задевать ее личное пространство. Говорить о том, что она еле стоит на ногах, разумеется, не буду, чтобы не спровоцировать. — Тебе нужно кофе и минимум десять часов сна.

— Не хочу домой, — бурчит она, упрямо отворачиваясь.

Но когда достаю телефон и открываю приложение, все-таки не протестует. Только вздыхает с видом человека, который смирился с тем, что этот вечер официально стал худшим в ее жизни.

Пока приложение ищет свободную машину, Аня лезет в сумочку, дрожащими пальцами достает сигарету и дешевую пластиковую зажигалку. Я молчу, хотя знаю, что «по-серьезному» она никогда не курила, а перед тем, как они с мужем решили завести ребенка, бросила даже легкий вейп.

Дело точно только в разводе?

— Как дела, Ань? — Бросаю взгляд на экран — машина будет через семь минут. — Справляешься? Или…?

— Нормально. — Она делает очередную затяжку, и огонек на кончике сигареты на секунду освещает круги под глазами. — Мелкие у матери, а я вот… праздную. Двадцать восемь, господи. Охуенный возраст, правда? Чувствую себя старой, попользованной вещью.

Я в свои тридцать один подумываю о том, чтобы поступить в какой-то университет на заочный.

— Перестань. Ты молодая, красивая. Все наладится.

— Да нихера не наладится! — Аня так неожиданно срывается на крик, что я инстинктивно отшатываюсь назад. Меня пугает не резкий звук, который заодно привлекает в нам все внимание улицы. Пугает слишком яркая вспышка эмоций, как будто мне в глаза посветили фонариком.

— Ань…

— Он даже не позвонил сегодня. — На глаза Ани наворачиваются слезы, сигарета начинает мелко дрожать в пальцах с испорченным маникюром. Сестра Андрея прислоняется спиной к холодной стене ресторана, глядя куда-то перед собой, но по ощущениям — на кого-то, кого видит только она. — Опять. Второй год подряд. Как будто можно просто отделаться от меня какой-то побрякушкой — и это достаточно!

Я хмурюсь, пытаясь понять, о ком речь. О ее бывшем муже? Но они с таким скандалом разводятся, что глупо ждать от него поздравлений.

— Ты о ком?

— Господи, только не делай вид, что не знаешь! — Она закатывает глаза, но когда я пожимаю плечами с совершенно искренним «Я правда не понимаю», признается: — Я о Дане.

Пальцы почему-то сжимают телефон сильнее.

При чем тут Малинин?

Аня громко булькающе смеется, тушь растекается по ее щекам, делая похожей на героиню нуарного фильма. Она резко сует ладонь за воротник пальто, достает тонкую цепочку с изящным кулоном в виде крыла. — Вот. Подарок прислал. С курьером! Нацепил его на куклу, блядь! Такую, знаешь, какие обычно дарил мне когда ходила в младшую школу!

Телефон в ладони ощущается как кирпич весом в тону. Я держу его так сильно, что ноет запястье.

— Аня, я не очень понимаю, правда. — Внутри меня как будто тот любимый старый сервант с бабушкиными неприкасаемыми сервизами — я ничего не сделала, но посуда все равно предательски дребезжит.

— Что именно тебе непонятно, Юля? — Аня зло усмехается и так неаккуратно стряхивает пепел, что он почти весь оседает на воротнике. — Что я люблю Малинина примерно… всю жизнь?

Мне всегда было сложно понять любимое газетно-книжное выражение — «эффект разорвавшейся бомбы». Возможно, потому что в моей жизни было действительно мало новостей, которые действовали бы на меня так, как в эту минут действует признание Ани.

Впервые в жизни хочется закрыть уши и попросить проклятое такси ехать быстрее, чтобы у Ани не проснулось желание поделиться подробностями.

В ушах появляется неприятный навязчивый писк, как будто рядом действительно что-то взорвалось, и после короткого оглушения, сознание возвращается через узкий тонкий тоннель.

Андрей часто рассказывал, что Аня с детства ходила за Даном, как хвост, и буквально заглядывала ему в рот. Он же водил ее на кружок фигурного катания, пару раз приезжал в школу и выписывал профилактические подзатыльники обижавшему ее однокласснику. Дарил медведей и дорогие куклы, и в целом вел себя, как старший брат. Даже когда я вошла в семью Татариновых и немного вникла, как у них все устроено, мне даже в голову не пришло, что Малинин может смотреть на Аню не как на младшую сестру.

То, что она долго и чуть ли не с пеленок его любит, ощущается как непрошенное откровение из разверзшихся небес.

— Но Дан же… — Хочу сказать, что он ей как брат, но Аня как будто чувствует и перебивает меня резким взмахом руки. Я отступаю, потому что терпеть не могу такие экспрессивные жесты.

— Тоже скажешь, что он мне как брат? — взгляд Ани вспыхивает пьяным отчаянием. Пальцы на подаренном кулоне сжимаются и пару раз дергают цепочку. — Как же меня это заебало — если бы вы все только знали! Все в мире бабы могут смотреть и хотеть Малинина, но только не я, потому что он, видите ли, прибился к нашему дому. Но он мне не долбаный брат! Не брат!

Бесполезно просить ее не кричать.

Взывать к разуму — тоже.

А проклятое такси едет слишком медленно и мне приходится несколько минут выслушивать историю о том, как два года назад, на ее День рождения, она пришла к нему в спальню и что более, чем откровенно, себя предложила. Аня не стесняется подробностей, рассказывает, что предложила ему то, от чего мужчины обычно не отказываются.

Я так сильно сжимаю челюсти, что ломит за ушами.

До гула в голове.

И на всякий случай пихаю ладони в карманы пальто, потому что желание закончить поток льющейся из ее рта мерзости, вполне может вылиться в совсем не дружескую пощечину.

— Но…

Аня швыряет окурок под ноги — и вдруг так стремительно бросается мне на шею, что едва не сбивает с ног. И снова громко плачет, утыкаясь мокрым носом мне в плечо. Я не обнимаю ее в ответ — просто не могу. Под кожей расплывается глухое онемение, превращая меня в каменную статую.

Но…?

— Ничего не было, — Аня немного успокаивается, отступает. Ее эмоции так штормит, что невольно начинает раскачиваться мой личный внутренний монументальный покой. Или дело совсем не в ее заразительной истерике, и качает меня по другой причине? — Дан выставил меня за дверь. И все.

Почему мне хочется с облегчением выдохнуть?

У Малинина такой шлейф девиц, что на моем месте было бы крайне наивно верить, что мы никогда не наткнемся ни на одно его прошлое «мимолетное увлечение». Взять хотя бы Олю.

Но почему-то история с Аней в эту логику совсем не укладывается.

— Но я видела как у него глаза горели, — Аня пьяно улыбается. — Знаю, что он меня хотел. Просто испугался гнева святого семейства Татариновых — если бы о нас кто-то узнал, ему бы голову открутили, хоть маман и любит его, как родного.

Я молча слушаю ее пьяный бред, сопоставляя то, что знаю от самого Дана.

Он не приехал на Анин День рождения в прошлом году. Мне сказал, что это она его не пригласила — я еще тогда удивилась, что за муха ее укусила. Потом я видела его у Татариновых только раз, на Новый год — и он приехал туда совсем не для того, чтобы праздновать, а потому что это был единственный способ со мной увидеться и поговорить, потому что все остальные доступы к себе я заблокировала и ограничила.

Не очень похоже на поведение мужчины, который «хочет, но не может».

Тем более, не знаю, кем нужно быть, чтобы на полном серьезе думать, что Дан Малинин кого-то там боится или стесняется.

Быть влюбленной Аней, у которой розовые очки с такими трещинами, что воздушные замки умножаются в стеклах, как в калейдоскопе?

Господи, нет, я точно не хочу обо всем этом думать. По крайней мере — не сейчас.

Я аккуратно отстраняю от себя Аню, пальцами подтираю безобразные потеки туши на ее щеках. Как бы там ни было — она просто очень сильно запуталась.

— Все, Ань. Успокойся. Машина приехала.

Желтые фары такси прорезают плотную пелену дождя, паркуясь у бордюра.

Аня на секунду задерживается, снова лезет обниматься — на этот раз крепко, до удушья.

— Как же жаль, что вы с Андрюхой развелись, Юль, — обдает меня крепким и уже не очень свежим алкогольным дыханием. — Ты была единственным нормальным человеком на этих сраных семейных посиделках. Без тебя там совсем тошно. И Дана нет. Скоро и Андрей перестанет приезжать…

— Почему Андрей должен перестать приезжать?

Он любит свою семью. И очень сильно ко всем им привязан. Только поэтому я шесть лет наступала на горло своему желанию никогда там не появляться. Теперь меня нет и Андрею больше не нужно исполнять функцию громоотвода между мной и Эльвирой Багировной.

Аня отстраняется, закатывая глаза так выразительно, что на секунду становится очень похожа на свою мать. Даже долбаные мурашки по коже.

— Да потому что мама его задалбывает — невест пачками сует. И Илона чуть не из трусов выпрыгивает…

Упоминание Илоны неприятно дергает.

Глубоко, как будто первый слабый толчок землетрясения.

— Только это бесполезно, сучки! — Аня показывает средний палец пустоте перед собой. — Он уже точно кого-то ебёт. Нахрен бы ему сдались бревна, которые ему подсовывает мать и потасканная Илонка? Моему красавчику-брату? Да он может любую бабу получить просто щелкнув пальцами!

Она тоже щелкает пальцами.

А я… просто слушаю.

Не хочу спрашивать, потому что это уже не мое дело.

Мы развелись четыре месяца назад и…

— Ты видела его с кем-то? — спрашивает мой предательский рот — ему плевать, что мы с головой решили, что нам эта информация ни к чему.

— Неа, — мотает головой Аня. — Если это что-то новое, то Андрей не будет светить. Если не очень серьезно — тем более. Я была у него на прошлой неделе — просила понянчить близнецов пару часов. Когда приехала забирать, Дашка куда-то запихала шапку, а я, пока искала, случайно наткнулась на стринги между диванными подушками. Такие знаешь, явно за все деньги мира, приёбушками всякими. Так что, если не твои, то…

Она делает выразительный жест бровями, а я просто ничего не говорю.

Это точно не мои — перед тем, как выехать, я заглянула даже под кровать и диваны, и потом еще заказала полную уборку.

Таксист нетерпеливо сигналит и Аня, наконец, прыгает в машину, бросив на прощанье, что была рада увидеться. Я прошу написать мне, как только доберется, чтобы я была уверена, что ее больше не потянет ни на какие приключения.

В зал я возвращаюсь в легком заторможенном состоянии.

Кое-как досиживаю до конца вечера и прыгаю в такси.

К этому времени гул в ушах превращается в головную боль на грани мигрени.

На часах уже почти десять, у Дана четвертый час ночи, но он написал мне двадцать минут назад — беспокоится, как доберусь. Я пишу, что уже в машине и планирую провалиться в сон как только переступлю порог.

И зачем-то — я не знаю зачем! — пишу вдогонку:

Я: Видела сегодня Аню. Она была выпившая, искала приключений на пятую точку, а потом долго объяснялась мне в любви к тебе.

Дан отвечает почти с космической скоростью — как будто держал телефон в руках.

Но не пишет, а набирает по видеосвязи.

Я всегда рада с ним поболтать, но сейчас ощущаю себя помятой и разболтанной не только внутри, но и снаружи.

Сбрасываю.

Я: Малинин, я сейчас похожа на смесь Спящей красавицы (позеленевшей от времени) и Бабы Яги. Давай в следующий раз?

Малинин: Ю, пожалуйста. Я хочу сказать это тебе в глаза. Не долбаными буквами.

Я прикусываю губу, достаю зеркальце, пудреницу, немного освежаю лицо и сама его набираю.

После второго гудка на экране появляется Дан — взъерошенный, на балконе, с сигаретой и кофе. Он устал — это видно под тенями под глазами, а нервы выдают сведенные к переносице брови.

— Ю, клянусь, ничерта никогда не было, — без приветствия говорит Малинин. — Она же мне, блядь, как сестра! Я ее видел мелкой с соской во рту! Юль, я…

— Дан… — Я откидываюсь на спинку сиденья и позволяю себе ни о чем не думать и ничего не анализировать. — Хочешь, я к тебе прилечу? Покажешь мне императорский дворец? Никогда не была в Токио.

Он так широко улыбается, что мои губы рефлекторно повторяют то же движение.

— Ты будешь самой красивой в кимоно, Ю.