Глава тридцать третья: Дан
Запах жженого сахара можно смело добавлять к списку ароматов, которыми можно пытать. Хотя, возможно, только в том случае, когда его слишком много и если ты — рукожоп.
Как я, очевидно.
Мы с Ю смотрим в экран планшета, где какой-то слащавый шеф-повар из ютуба с ухмылкой карманного Бреда Питта рассказывает, как легко и просто приготовить домашнюю карамель.
Врет, сука. Спойлер: ни хера это не просто.
В нашей кастрюле бурлит какая-то подозрительная черная жижа, больше похожая на отработанное моторное масло, чем на соус для десерта.
— Малинин, выключай! Оно сейчас взорвется! — смеется Юля.
Громко и очень искренне.
Так, что на щеках проступают едва заметные ямочки.
А потом делает шаг ближе и мажет мне нос испачканным в муке пальцем.
Я, блядь, забыв как дышать, на секунду замираю.
Юля. Мажет. Меня. Мукой.
Мозг отказывается это обрабатывать.
В моей системе случается короткое замыкание.
Если бы кто-то полгода назад сказал мне, что Юлия Татаринова — женщина-премиальный скальпель, будет стоять на моей кухне в моем же белом худи с «Хелло Китти» на голое тело, босиком, и будет заразительно хохотать над сгоревшей карамелью... Я бы этому сказочнику лично выбил челюсть. За издевательство.
Но когда же еще случаться чудесам, как не в Новый год? Даже если мы отметили его пару дней назад и с тех пор Юля от меня не уезжала.
До этого времени мы так много где колесили, что зимние каникулы решили провести дома — без чемоданов и лишних людей. Только вдвоем.
Юля откладывает телефон на кухонный остров. Экраном вниз — небывалое событие. Это настолько на нее не похоже, что хочется запереть все двери, выбросить ключи и просто законсервировать этот момент. Чтобы не испортился.
Я выключаю плиту, сдвигаю дымящуюся кастрюлю в сторону.
— Эксперимент признан провальным, Ю. Нам с тобой «неуд».
— У меня золотая медаль из школы и красный диплом из университета, Малинин. «Неуд» свой оставь себе — нечего мне портить статистику, — фыркает Юля, слизывая с указательного пальца крошечную каплю сладкого соуса.
Я залипаю на движение ее языка.
В паху моментально тяжелеет, член под домашними штанами выпирает, как долбаная мачта, потому что, блин, да, трусы я не надел. Блядь. Он у меня в таком состоянии последние трое суток. Постоянно. Я скоро начну в обморок кувыркаться, потому что кровь к голове почти не приливает. Впору зажимать яйца в кулак и плакать от жалости к самому себе. Но я держусь. Терплю, как стойкий оловянный... нет, не солдатик, а хер.
Обещал же быть послушным мальчиком и не торопить.
Слишком еще хрупко то, что мы сейчас строим по кирпичику на нашем общем пепелище.
Но зато у меня безграничный доступ к поцелуям и обнимашкам, и я пользуюсь этим правом на всю катушку — хватаю Ю за талию и уверенно тяну на себя. Разрешаю ладоням спуститься на ее бедра — и снова поднимаю их вверх, на этот раз — по голой прохладной коже под тканью худи. Плотоядно улыбаюсь в слегка затянутые туманом прозрачно-серые глаза, когда в ответ на мои касания, ее кожу стягивают мурашки.
Юля со вздохом упирается ладонями мне в грудь. Но без сильного сопротивления.
— Малинин, ты горячий как печка. Остынь.
— Не могу, Ю, — хриплю в желанные губы, вдыхая аромат съеденного ею пять минут назад манго. — Меня от тебя плавит.
— А должна бы плавиться карамель.
— Да в жопу. — Прижимаю ее плотнее, сжимаю зубы от ощущения плоского живота, в который упираюсь всей налитой длиной.
Из моих объятий она больше никогда не вырывается.
Наоборот, подается еще немного, позволяя зарыться носом в еще немного влажные после душа волосы у виска.
Мы целуемся сладко и лениво. Без дикого напора, но с таким вибрирующим под кожей сексуальным подтекстом, что у обоих синхронно сбивается дыхание.
Последние месяцы вдвоем похожи на затяжной прыжок в неизвестность.
Сначала Ю прилетела ко мне в Токио, и нам было шумно и немного неоново.
На мой День рождения махнули в Париж. Забронировал для нее пафосный отель с видом на Сену, хотя туда мы возвращались только поспать, потому что целыми днями гуляли, пили горячее вино из бумажных стаканчиков и болтали. Так много, как никогда в жизни.
Именно в Париже я впервые разглядел ее в тонкой трещинке панциря, в котором моя Ю привыкла прятаться. Там, внутри, было так нежно и трепетно, что я понял: сдохну — но защищу ее от всего мира. Только бы она перестала бояться жить за пределами ракушки.
И вот сейчас она здесь. На моей кухне.
Малинин, ты счастливчик. Пока другие бегали за фрейлинами — сцапал Королеву.
Я немного отстраняюсь, разглядывая ее лицо: под глазами залегли едва заметные тени, потому что накануне мы устроили ночной марафон просмотра «Скорой помощи», но щеки наконец-то порозовели, а губы припухли от моих поцелуев.
Я влюбляюсь заново. Как пацан.
Юля вдруг тянется к кухонному острову, берет телефон.
— Стой так, — командует, прищурив один глаз. — У тебя очень фотогеничный профиль, Малинин, особенно когда в свете гирлянды.
— Предупредила бы, что будешь делать из меня модель — я бы хоть рожу побрил, — в шутку ворчу, но послушно замираю.
Телефон тихо щелкает. Юля залипает в экран на минуту, что-то быстро набирая.
Замечаю как улыбается — мягко, немного робко.
Показывает мне еще один маленький кусочек себя, из тех, которые я еще не видел.
А потом, прикусив губу, поворачивает телефон экраном ко мне.
Да ну нахуй.
Я в ее сторис — довольная рожа, волосы в которых копошились ее пальцы, блики разноцветных лампочек на голой груди. И внизу — короткая, написанная очень мелким шрифтом строчка: «Часть упаковки со своего подъёлочного подарочка я уже сняла 😇».
Я в шоке. Абсолютном, нахуй, шоке.
Юлия Татаринова, которая все это время шифровалась так, будто работает в разведке, которая ни разу не выложила ни одной общей фотки, ограничиваясь максимум намеками на присутствие в ее жизни мужика — и такой разъёб.
Привет, меня зовут Данил Малинин, и я — счастливый дебил!
Потому что в курсе, что шутка «пока она не выложила тебя в свои сторис — у вас нет отношений» — на самом деле нихрена не шутка.
Ю заявила на меня свои права.
Публично признала, что я не «анестезия» и не «плацебо».
— Юль... — Голос предательски сипнет. Чувствую себя Добби, который гонялся за хозяйкой с носком, и она его наконец-то взяла.
Она мгновенно краснеет, покрываясь очаровательными пятнами у ключиц, и прячет взгляд.
— Ладно, Малинин, не смотри на меня так. Это просто фото. Считай, что мои SMM-навыки требуют регулярной тренировки. — Пытается снова фыркнуть — и не может. — Дан, прекрати. Ты меня смущаешь.
— Какое, к черту, смущение, Ю. — Перехватываю ее запястья, заставляя выпустить мобильный, и буквально впечатываю бедрами в кухонный остров.
Впиваюсь в податливый рот глубоко и голодно.
Жадным до боли поцелуем.
Юля вздрагивает, но выгибается навстречу.
Обвивает мою шею руками.
Ее язык несмело, но требовательно отвечает на мой напор.
Только не убегай от меня опять, Ю, пожалуйста, ну пожалуйста...
Она не отстраняется — ни когда кладу ладони ей на ягодицы, ни когда с силой их сжимаю и запускаю пальцы под белье.
Но в этот момент ее телефон начинает вибрировать.
Сначала один короткий вжик. Потом второй. Третий. Четвертый.
Настойчивый зудящий звук превращает наш маленький интим в битое стекло.
Юля собирается и тяжело дыша пытается убрать мои руки.
— Дан... телефон. Вдруг что-то по работе с «SÈVE». Нам седьмого утверждать рекламный бюджет.
Я в стихах и красках посылаю нахуй ее швейцарцев и снова пытаюсь поймать ее губы, но телефон вибрирует без остановки, буквально катаясь по мраморной столешнице.
Юля смотрит с укром.
Я со вздохом — почти воем — разочарования отпускаю ее и послушно жду, когда разберется с проклятой жужжалкой. Надо придумать как его нейтрализовать.
Проходит несколько секунд, но Юля просто смотрит в экран.
Не шевелясь, словно закаменела.
Бледность в считанные секунды стирает с таким трудом добытый мной румянец на ее щеках.
Обычно я не заглядываю ей в телефон, но сейчас наглею, потому что происходит явно какая-то херня. И уведомления продолжают сыпаться одно за другим, раздражая даже мои довольно закаленные нервы.
Ее заваливают сообщениями и реакциями на сторис.
Ту, что со мной, очевидно.
«Лана оставила комментарий под вашим фото...», «Лейла_Тат прокомментировала вашу историю...» и десятки других незнакомых мне ников.
Ощущение предстоящего пиздеца противно сдавливает грудь.
Лейла — это жена Тимура.
Были там и другие примерно понятные мне ники Татариновского клана.
На моих глазах Юля продолжает бледнеть, пока ее кожа не становится почти прозрачной.
Сжимает губы в тонкую, как лезвие линию.
Один из комментариев от старого приятеля Андрея — знаю этого любителя попиздеть, что «все бабы — суки» — горит прямо на экране: «Еще одна пошла по хуям! Андрюха от тебя вовремя избавился)))».
— Я его, блядь, убью, — пытаюсь забрать у Юли телефон, но она держит крепко. Взглядом требует: «Не надо». — Ю, просто забей. Пиздеть — не мешки ворочать. Узнали о нас — отлично. Буду теперь с тобой у каждого столба целоваться, и...
Я не успеваю договорить, потому что ей прилетает еще одно уведомление.
Голосовое.
От Аньки. На сорок три ебучих секунды.
— Юль, удали, — впервые слегка повышаю голос. Не хочу чтобы она слушала этот словесный понос. — Какая нахрен разница, что она мелет?
Но Юля все-таки нажимает дрожащим пальцем на кнопку воспроизведения.
Из динамика раздается сорванный, визгливый на визг циркулярной пилы Анькин голос.
— Какая же ты сука, Юля! Какая, нахуй, конченная беспринципная тварь! Не нашла больше перед кем ноги раздвинуть?! Блядь, да ты же просто запрыгнула в первую же постель! Ты ему не нужна! Как ты вообще, вот такая плоская, сухая, потасканная и старая... можешь быть нужна моему Дану?! Блядь, да чтоб ты раком заболела и сдохла! Проклинаю те...
Я забираю у Юли телефон и жестким нажатием кнопки просто его выключаю.
Анька окончательно слетела с катушек, проебала все мозги за бухлом.
Но для Ю сейчас это явно не имеет значения, потому что происходит то, чего я боялся больше всего на свете — она стремительно сжимается, ссутуливает плечи и обхватывает себя за локти, стягивая, словно корсет.
Блядь.
На лице Юли совсем не остается красок.
Остаются только огромные полумертвые глаза, в которых сначала ужас, потом — паника, а потом холод, на уровне креона, который расползается по кухне, в которой минуту назад мне реально было жарко, как в пустыне, а сейчас хочется срочно включить отопление.
А еще этот убийственный звук тотальной тишины, в котором я сам начинаю ощущать себя оглушенным, потому что в моменте теряюсь, не понимаю, за что хвататься и что делать, чтобы выдернуть Юлю из пропасти, в которую она проваливается прямо у меня на глазах.
Я делаю шаг к ней. Медленно, боясь спугнуть, словно она действительно стоит на краю обрыва.
— Юля…
Протягиваю руку, хочу коснуться ее пальцев, но она реагирует мгновенно: отшатывается в одно сорванное дикое движение. И вдогонку сильно, хлестко лупит меня по ладони, заставляя одернуть руку. Это не больно, но ощущается, как будто с ног до головы окатила кипятком.
— Не трогай меня. Не подходи. — Голос, только что звучавший весело, сейчас похож на примитивную ИИ-шную озвучку, плоскую и сухую. — Просто... стой там.
И сама тоже отходит, увеличивая расстояние между нами — вроде бы всего на пару метров, но ощущается, как пропасть размером с Гранд-Каньон. Прижимается к кухонному острову и снова обхватывает себя руками. Тяжело дышит через нос, потому что через рот у нее не получается.
Я вижу, как пытается осмыслить случившееся, как лихорадочно работает ее мозг, пытаясь выстроить какую-то логическую защиту и облечь этот пиздец в понятные рамки.
— Это… это же просто бред, — быстро, глотая окончания слов, пытается проговорить свою боль, судорожно теребя пальцами рукава, в которые то прячет руки, то снова их высовывает. И запинается. Юля, которая никогда в жизни не допускала ни одной заминки в речи — говорит с передышками, как будто не на родном языке. — Какое они имеют право?! Господи, я же... мы же развелись, Дан! Я отпустила его! Сказала, чтобы был... был счастлив там, где его будут любить правильно и...! Почему, боже?! Почему они просто не оставят меня в покое, Дан?!
Ю говорит все быстрее, срывая голос в опасный, тонкий свист.
Она не злится, потому что, когда Ю злится — летят клочки по закоулочкам.
Она сейчас в панике.
В ужасе.
Как будто прыгнула с парашютом, а когда он не открылся — вспомнила, что слишком сильно доверяла человеку, который его складывал.
Блядь, я хочу убивать.
С особой жестокостью.
И одновременно с неконтролируемой яростью, чувствую себя немощным, неспособным что-либо изменить куском говна.
— Они ничего не знают! Ничего! Блядь! Не! Знают! — Впервые на моей памяти Юля срывается на мат. Пытается сделать шаг вперед, но ноги подкашиваются, и чтобы не упасть, хватается за край столешницы. — Я… я не…
И все. Струна лопается — беззвучно, но так очевидно, что я дергаю головой, почти физически ощущая всем телом взрывную волну.
Юля замокает на полуслове, судорожно глотает ртом воздух...
... и начинает плакать.
Навзрыд.
Я ни разу не видел ее слез. Даже когда ее вычистили после аварии, она не проронила ни слезинки. А сейчас ее прорывает. Громко. Навзрыд. С какими-то почти детскими, захлебывающимися всхлипами трясет и выкручивает от мощных частых спазмов. Кажется, еще немного — и начнут ломаться кости.
Мне становится плевать, на ее «не трогай», потому что в эту минуту инстинкты подсказывают, что я должен быть рядом и держать Юльку в руках, даже если случится сбой в матрице и она превратится в гранату, в конечном итоге, взорвавшись и разорвав меня на куски.
В один шаг преодолеваю расстояние между нами, сгребаю ее в охапку и намертво прижимаю к своей груди. Юля пытается брыкаться, слабо бьет меня кулаками по плечам, но я только сильнее сжимаю руки, блокируя каждое движение. Силой вжимаю ее лицо в свое плечо, пряча, делая невидимой для этого ебанутого, слишком грязного для нее мира.
Юлю мелко неуправляемо трясет, как будто я вытащил ее из ледяной проруби. Пальцы отчаянно цепляются в мою спину, оставляют длинные царапины и колючие следы от ногтей. Мне плевать, пусть хоть до крови издерет, лишь бы больше не заходилась в этих глухих, удушающих рыданиях.
— Холодно… Дан, мне... очень холодно… — хрипит мне в грудь Ю. Ее дыхание ледяным сквозняком обжигает мои внутренности даже через кожу.
— Я здесь, Ю. Я держу тебя.
Кожа на ее шее покрылась испариной, мажущие по моей ключице губы — ледяные.
Ее неистово колотит озноб.
Моя Ю как будто замерзает изнутри, продолжая слабо, почти безнадежно сопротивляться сковывающей ее панике.
— Ю, держись за меня, — подхватываю ее под бедра, легко, одним движением отрывая от пола. Она и раньше весила как пушинка, а сейчас ощущается не тяжелее подушки, как будто вместе с паникой из нее выходит и жизнь. — Не закрывайся, Ю. Не от меня.
Я заношу ее в ванну, пнув дверь так сильно, что она распахивается настежь. Захожу прямо под пространство душа, не заботясь о том, чтобы снять одежду. До упора дергаю вентиль горячей воды.
Вместе с Юлей опускаюсь на кафельный пол, устраиваю ее у себя на коленях.
Обвиваю руками, прижимаю к себе так крепко, чтобы она ни на секунду не забывала, что не одна.
Вода льется на нас согревающим плотным потоком, одежда мгновенно поглощает влагу и тяжелеет. Мой дурацкий худи на Юле темнеет и облепляет ее тело плотным коконом, пока пар заполняет и прогревает оставшееся пространство.
Ю утыкается носом мне в шею, шумно и часто дышит.
Намертво обхватывает меня руками, продолжая громко плакать, но теперь — громче, как будто окончательно смирилась с тем, что я и так уже видел, какая она нежная и ранимая внутри. Как легко ей причинить боль, если знать, куда и чем бить.
— Дан, за что...?! — Мокрые ресницы щекочут кожу на моем горле, пока Юля жмется все отчаяннее, как будто я — единственный уцелевший после кораблекрушении и оставшийся на плаву обломок.
Я не знаю, за что.
Потому что кто-то смеет жить так, как хочет?
Потому что людям охуеть как приятно ковыряться в чужом грязном белье и делать вид, что свое собственное не воняет вдесятеро сильнее?
Потому что таким, как тот приятель Андрея, давно не выбивали зубы?
Потому что иногда люди, которых мы считали своими, первыми бросают в нас камни?
Я запускаю пальцы под мокрую ткань, глажу Ю по спине, второй рукой перебирая мокрые пряди. Целую влажный висок, лоб, щеки, смывая губами солоноватую воду. Мой многозадачный мозг сейчас выдает только одну пульсирующую в висках мысль: защитить и спрятать.
— Хочешь, улетим завтра? — шепчу ей в ухо, трогая дыханием все еще холодную кожу. — Куда угодно, Ю. На другой конец света. Удалим номера. Пошлем всех нахуй. Можно купить дом где-то у финов с маленьким личным причалом и куском озера. Буду тебе форель ловить. Хочешь? Или можно в Штаты, в Нью-Йорк — этот город перед тобой на колени встанет, отвечаю.
Я не преувеличиваю — у меня уже сейчас достаточно денег, чтобы перебраться в любое место на карте, классно там устроиться и начать с нуля. Мне вообще похуй из какой точки мира работать — я мобильная единица. А Юля... я никогда ни на секунду не сомневался в том, что она будет на вершине. Даже если в какой-то момент с нее рухнет.
— Не молчи, Юль. — От страха снова ее потерять, сердце колотится как сумасшедшее. — Не замерзай.
Она медленно, не разжимая объятий, мотает головой.
Всхлипы постепенно затихают, сменяясь редкой прерывистой дрожью. Горячая вода делает свое дело — кожа под моими ладонями постепенно начинает теплеть, наливаясь нежно-розовым цветом.
Юля чуть-чуть отстраняется, всего на пару сантиметров.
Смотрит мне прямо в глаза. Как-то не так, как раньше.
Немного стыдливо, очень сильно — беспомощно.
Кажется такой звеняще уязвимой, что хочется снова прижать и спрятать на груди.
Но она, как будто чувствуя мои мысли, поджимает губы и краснеет. Ей так идет этот румянец на щеках, что хочется собирать его губами и пробовать на вкус, как охуенный десерт.
Она медленно, словно преодолевая сопротивление собственного тела, поднимает руки. Потяжелевшая от воды ткань, нехотя стекает чуть ниже ладоней, открывая идеальные тонкие запястья.
Мне, как тупому барану, нужна минута, чтобы понять смысл этого движения.
Юля хочет, чтобы я его снял.
— Ю, слушай... — Поверить не могу, что собираюсь сказать это после стольких месяцев ожидания. — Ты не...
Она, смущаясь еще больше, упрямо мотает головой.
Наверное, у меня сейчас максимально тупой вид, потому что я чувствую себя как ребенок, который выпросил на день рождения самый желанный подарок, а когда получил коробку — ссыкует снять с нее упаковку. Не по какой-то конкретной причине, а потому что вот сейчас исполнится его мечта — и это само по себе уже слишком зашкаливающе острый уровень эмоций.
Я пытаюсь высмотреть в глазах Юли сомнение — она сейчас в таком состоянии, что ею руководят скорее гормоны и адреналин. И что она в своем законном праве передумать, даже если я точно после этого расхуярю башку об стену, чтобы не тронуться умом. Но если она скажет «нет» — я дам по тормозам даже на скорости триста кэмэ.
Но в глазах моей Ю и близко нет ничего такого.
Она только до сих пор мелко дрожит и прикусывает губу, продолжая держать руки поднятыми.
Пульс в моих ушах колотится как бешеный, когда подхватываю намокшую ткань, освобождая тонкие Юлины запястья. Тяжелый трикотаж неохотно сползает по ее животу, обнажая грудь и плечи, и с глухим шлепком падает на мокрый пол.
Под худи она абсолютно голая, не считая маленьких, почти что слившихся с телом трусиков. Они тоже намокли и тонкие лямки впиваются в светлую кожу, очерчивая идеальный силуэт.
В эту минуту я забываю, как дышать. Горячая вода продолжает с шумом хлестать сверху, заливая лицо, но перед глазами все равно ослепительно ясно.
Юлька. Моя Ю. Абсолютно голая в моих руках.
Она худенькая, тонкая, идеально грациозная. Под кожей угадывается каждая косточка, рельефные, упругие мышцы пресса на плоском мокром животе подрагивают от рваного дыхания. Ее ноги даже в такой позе кажутся бесконечно тонкими и длинными, мускулистыми, точеными как произведение искусства.
Если бы я мог брать ее глазами — она была бы уже затраханой до изнеможения.
А мне все равно было бы мало.
Мне уже сейчас — недостаточно до конца жизни.
Я шумно выдыхаю, член начинает пульсировать от запредельной боли и бесконечного голода. Каменеет так сильно, что кажется, нахуй прорвет штаны.
— Ю-ю-ю-ю… — растягиваю ее имя, пока веду руками вверх по влажным ребрам.
Мои ладони почти полностью скрывают ее бока.
Поднимаются выше, накрывая пальцами маленькую, упругую грудь со светло-коричневыми сосками и аккуратными ареолами. Она почти не ощущается в ладонях, но для меня эта грудь — произведение искусства, самый чистый визуальный кайф. Соски моментально каменеют под большими пальцами, реагируя на грубое прикосновение, хотя я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не впиться в них зубами.
Блядь, блядь...
В ответ на ласку, Юля вздрагивает, выгибаясь навстречу и запрокидывая голову. Мокрые ресницы дрожат, вода смывает остатки слез и напряжения, стирая с ее лица последние намеки на сомнение. Она дышит так часто и рвано, что удары моего собственного сердца подстраиваются в унисон. Как будто, если Юля задержит дыхание — оно остановится и не будет биться, пока она не вдохнет в него жизнь. В полупрозрачных облаках пара ее горячее дыхание у моих губ ощущается, как будто я собираюсь поцеловать огонь.
Я подхватываю ее подмышки, немного разворачиваю, толкая лопатками к стене.
Ноги расползаются, занимая хоть какую-то позу облегчения, хотя даже трение налитой головки об мокрую ткань, способно довести меня до края. Это все не идет ни в какое сравнение с тем, что было раньше. Ни на грамм. Юля просто стирает всех моих прошлых безликих женщин, секс с которыми был обыкновеным суррогатом.
Теперь я это понимаю.
Пальцы Ю цепляются в мои плечи, царапают кожу, и я украдкой улыбаюсь, потому что капля боли немного приводит меня в чувство.
Она не сопротивляется, когда жадно разглядываю ее грудь.
Любуюсь зрелищем стекающей по твердым соскам воды.
По тому, как маленькие полушария покрываются мурашками.
Мой рот наполняется слюной от предвкушения, но когда губы смыкаются над соском — меня разъёбывает. Я пытаюсь балансировать и не свалиться в желание ебать ее сильно, но это так чертовски сложно, блядь. Зубы прикусывают тугую горошину, заставляя Юлю вскрикнуть и застонать одновременно. Ее бедра толкаются вперед, упираются в мой раскаленных пах. Даже через ткань это ощущается максимально тактильно. Я подвигаюсь чуть ближе, чтобы усилить трение, хоть это и хреновая идея — еще несколько таких покачиваний, и я кончу в штаны, тупо без рук.
— Да-а-ан... — растягивает мое имя Ю.
И тут же запрокидывает голову, потому что я, упиваясь такой жадной реакцией, посасываю ее грудь и сминаю нежный холмик свободной рукой. Моя слюна смешивается с горячей водой, пар наполняется самым охуенным в мире запахом — капелькой соли, свежести и чистой женской плоти. Так пахнет моя Юля, и я готов глотать ее аромат вместо десерта до конца своих дней.
Юля упирается пятками в пол, слегка приподнимается.
Снова ловлю ее взгляд, чтобы убедиться, что не сдурел и правильно считываю ее беззвучный намеки.
«Да», — едва шевелятся ее мокрые губы — и я спускаю ладони ниже по бокам, до бедер. Цепляю пальцами тонкие края трусиков, медленно стягиваю их по длинным ногам. Юля послушно приподнимает сначала одну, потом вторую ногу, наконец освобождаясь от последнего барьера.
Я ловлю взглядом аккуратную маленькую полоску волосков на лобке.
Это настолько охуенно, что крыша все-таки начинает медленно отлетать.
Она полностью моя. Голая. Беззащитная в этом теплом, заполненном паром коконе.
Я подталкиваю Юлю вверх, помогаю встать, пока сам — на коленях перед ней.
Вода обрушивается мне на голову, заливает глаза, но мне похуй — я раздвигаю ее колени, вклиниваясь плечами между бедер.
Юля хватается за поручень на стене, ее ноги мелко подрагивают, но она не сопротивляется, когда подхватываю одну под колено, и забрасываю себе на плечо. Только топит меня откуда-то сверху в своих прозрачно-голубых глазах, сейчас уже полностью свободных от брони и сдержанности. Теперь там то же дикое ожидание, что все эти месяцы поджаривало меня самого.
— Смотри на меня, Ю, — прошу я, покрепче обхватывая ладонями ее бедра. Пальцы с силой впиваются в нежную, мягкую кожу. Я не хочу причинять ей боль, но подсознательно хочу заклеймить, выжечь себя на ее теле.
Запах ее возбуждения, когда приближаюсь лицом к лобку — острый и мускусный.
Крышесносный.
Я веду пальцами по чувствительным припухшим от желания складкам. Там мокро, пиздец как мокро и горячо. Меня плавит и колотит от ощущения этой липкой влажности на кончиках пальцев. И от того, как Юля судорожно громко вздыхает, когда трогаю большим пальцем маленькую чувствительную точку.
Пальцы Ю зарываются в мои мокрые волосы. Немного тянут — ближе, еще ближе к себе.
Просит без слов.
Я прижимаюсь губами к ее лобку, сначала вдыхая запах, а потом медленно, с нажимом веду языком по клитору.
Юля вскрикивает, запрокидывает голову и сильнее сжимает мои волосы. Бедра рвано и неритмично толкаются навстречу моему рту.
Я лижу ее жадно, глубоко. Забираю губами влагу, посасывая горячий узелок, лаская его кончиком языка, каждый раз чуть сильнее и ритмичнее, заставляя Юлю жадно и горячо течь на мои пальцы.
Она так восхитительно пульсирует под моим языком, набухая и вталкивая себя в мой рот, что хочется лизать ее, пока не расплачется от кайфа. Я вытягиваю из нее оргазм, буквально вылизываю досуха, глядя снизу вверх на то, как катарсис искажает ее красивое лицо. Ю закусывает губу, мотает головой, как будто запрещает себе реагировать слишком бурно, но в конечном итоге сдается, потому что я ускоряю темп, и вталкиваю в нее пальцы.
Юля выгибается крутой дугой, на секунду замирает, широко распахнув губы — и ее срывает оргазм. Громкий крик тонет в шуме воды, пока она мощно красиво кончает в моих руках, заливая смазкой мои пальцы, рот и подбородок.
Ноги подводят ее, не держат и подкашиваются, но я не даю упасть — подхватываю, прижимая собой к стене, пока сдираю штаны и украдкой сжимаю яйца, чтобы хоть немного отстрочить желание кончить.
Натянутый до боли член упирается ей в живот.
Мои ладони подхватывают Ю под бедра. Она такая легкая, что для того, чтобы оторвать ее от пола, мне достаточно одного движения. Юля не сопротивляется — наоборот, рефлекторно обхватывает ногами за талию, пока руки намертво скрещиваются на моей шее.
Прижимаю ее спиной к стене. Контраст воспаленной и чувствительной после оргазма кожи и шершавого трения, заставляет ее шумно вздохнуть.
— Будь со мной, Ю, — ловлю ее взгляд и дыхание возле своих губ, упираясь головкой в горячий, скользкий вход. — Не закрывай глаза.
Она послушно открывает глаза.
В них нет ни страха, ни сомнений, только океан желания и капля трогательной уязвимости, которая немного остужает мое дурное желание долбить ее на всю катушку.
Спокойно, Малинин... мягче, долбоёбина, это же Ю.
Но совсем мягко не получается — член входит в нее неторопливо, но мощно и до самого предела.
Юля прижимается губами к моему рту, выдыхает сладкий раскаленный стон, пока ее внутренние мышцы пульсируют вокруг моего ствола. От ощущения себя внутри, перед глазами разлетаются слепящие искры.
Я на секунду замираю, сжав зубы до скрежета, чтобы сразу не кончить от этой сумасшедшей, удушающей плотности. Внутри нее так горячо и тесно, как будто я попал в персональный рай.
Это лучше, чем все, что я представлял, пока удрачивался на нее долгих шесть лет.
Медленно, стараясь держать ритм, начинаю двигаться. Враскачку, подавая ее бедра навстречу, как угощение. Трахаюсь в ее податливое тело, постепенно наполняя душевую шлепками наших тел, Юлиными рваными стонами и собственным хриплым дыханием.
Держаться пиздец как тяжело.
Годы ожидания и то, как остро она реагирует на мой член, взрываются во мне, как бензин.
— Ты моя, Ю... — Ловлю ее губы. Жадно сцеловываю каждый звук. — Моя...
— Твоя... — отзывается она, прихватывая зубами мою нижнюю губу. — Твоя...
И тут же цепляется ногтями мне в спину, потому что красиво, ярко и громко кончает еще раз.
Я следую за ней без пауз, спуская сперму глубокими жесткими толчками.
Блядь, блядь, су-у-у-ука... да, господи...!
Впервые в жизни кайф настолько сильный, что чтобы не кричать, прикусываю ее влажную шею. Кажется, слишком сильно, но Ю в ответ прижимает мою голову и шепчет:
— Ты мой... Малинин... — Сглатывает. — И я не буду нас прятать...