Глава тридцать четвёртая: Андрей

Тяжелый бас ночного клуба «Billionaire» лупит прямо в грудину, заставляя ребра вибрировать в такт не самому приятному для меня ритму. Полумрак большого зала расчерчен ядовитыми зелеными, розовыми и фиолетовыми полосами неона, в которых клубятся плотные облака кальянного дыма, пахнущего приторно-сладкой дыней и каким-то еще химозным дерьмом.

Вокруг шумно.

Слишком шумно, но я допускаю, что это с непривычки — я так давно не был в таких заведениях, что навскидку сразу и не удалось вспомнить, когда это было в прошлый раз. Только когда поковырялся в памяти, вспомнил — два года назад, на День рождения Дана. И тогда меня как-то не парило все это кислотное месиво. Наверное потому, что все, что я отчетливо помню с того вечера — какой красивой была танцующая в прожекторах Юла.

Сегодня — другой клуб и другой повод, хотя градус пафоса зашкаливает до неприличия. У Вадика, моего старого приятеля, тоже днюха, но здесь чисто мужская компания, никаких жен, девушек и любых других женщин «со стороны». С нами еще парочка наших общих знакомых, и кто-то из его партнеров, вроде как даже какой-то важный хрен из министерства, но я не вникаю. Рядом, на кожаных диванах — длинноногие девицы в ультракоротких платьях, заглядывающие в рты в ожидании, кто первый предложит больше.

Я сижу за общим столом, но особо в общем веселье не участвую. Только краем уха слушаю, как Вадик что-то доказывают тому министерскому, активно жестикулируя стаканом с коньяком, которого на полу уже больше, чем внутри. Одно хорошо — диваны здесь добротные, с высокими комфортными спинками. Последние дни я вкалывал как проклятый — новогодние каникулы для всех, кроме меня, зато снял жирные сливки и обеспечил себе пару серьезных контрактов, даже с государственными подрядами. В плюсе — деньги, в минусе — нормальный сон.

В стакане у меня — чистый лед и немного воды. Я не пью, у меня утром важные переговоры, так что голова нужна если не свежая, то хотя бы кристально трезвая. Хорошо, что к этому времени от меня уже не требуется изображать заинтересованность в беседе, и достаточно просто иногда кивать, время от времени вставляя общие фразы.

— Андрей, старик, ну ты чего закис? — Вадик хлопает меня по плечу. — Посмотри на сцену!

На сцене — стриптиз.

Девушки вроде бы меняются, но для меня они все на одно лицо, если бы не отличались цветом волос — наверное, на полном серьезе решил бы, что все это время нас развлекает одна и та же танцовщица.

Возможно, я капитально старею, но смотреть на голое тело без эмоционального контекста — все равно, что разглядывать чайник. Не вставляет. Хотя эта девчонка явно старается и дважды выразительно растягивалась на шпагат почти у меня перед носом. А у меня реально ни разу даже член не привстал.

— А девочка горячая, ар-р! — подвыпившим голосом нахваливает Юрка, еще один наш общий приятель. Тот еще любитель всех этих голых шоу. Вот кто сегодня кайфует на полную, даже больше, чем именинник. — Прям чистый секс.

— Хочешь, шепну админу — и она тебе приват забацает? — Вадик обнимает меня и трясет, словно грушу, говоря вроде как шепотом, но слышат конечно же все, включая блондинку. Она как будто закусывает губу и делает еще одно вращающееся движение на пилоне, раскинув ноги так, что выглядит это как однозначное «я не против». — Башку разгрузишь, татарин.

— Я в порядке, — убираю его клешню со своего плеча. — Девочка пусть танцует, мне и отсюда неплохо видно.

— А я бы не против, — причмокивает министерский, встает и лезет к стриптизерше с купюрой.

Номинал — прям смех и грех, а трясет ею словно у него там пачка баксов. Еще и сует в стринги с таким пафосом, что пиздец. Почему, блядь, дичь творит он, а стыдно мне?

Риторический вопрос.

— Меня Ленка на лоскуты порвет, если хоть волосину чужую притащу, — жалуется Юрка, хотя глазами поимел уже и танцовщицу, и девиц с дивана. — Вот реально, Андрей, не понимаю тебя — свободный, при бабле, хата своя. Я бы все мясо в области видимости переебал.

— Только молодое и сочное, — добавляет министерский.

Я держу при себе, что с таким пузом как у него и «озером» на башке, дают ему наверняка только по большой любви… к деньгам.

Бросаю взгляд на часы, прикидывая, что еще минут пятнадцать — и можно смело валить, не боясь обидеть именинника слишком ранним уходом.

— Зря ты монаха корчишь, Андрюха, — снова придвигается Вадик. На этот раз повисая на мне мешком и всем своим немаленьким весом. — Хватит уже траур по своей бывшей носить, понял? Она, блядь, времени нихуя не теряет, кстати.

Внутри меня стремительно натягивается стальной трос.

Подушечки пальцев впиваются в граненое стекло тяжелого стакана.

— Вадик, закрыл бы ты рот, а? — Стараюсь говорить тихо, но так, чтобы даже в грохоте идиотской музыки он услышал, что это мое первое — и оно же последнее китайское предупреждение. — Темы моей бывшей жены в этом кругу нет и не будет. Вообще.

Обычно он сразу сечет, когда я не шучу (почти всегда — не шучу), но сегодня алкоголь окончательно сломал ему тормоза. Вадик нагло щурится, пытаясь казаться типа понимающим и своим в доску. У меня что, блядь, на лбу написано, что спустя полгода после развода, мне нужна психотерапия пьяными мужицкими бреднями на тему «Все женщины — суки»?!

— А ты не в курсе, да? Что твоя Юлька вовсю отжигает с мужиком. Знаешь с кем? С Малининым. А я тебя предупреждал, что этот крысеныш — то еще подлое говно. Потому что Вадька, — он лупит себя кулаком в грудь, — всегда, блядь, прав! Я говорил, что у них… Ну ты понял. Спорим, он твою бывшую начал шпилить еще до…

Вадик собирает пальцы в кулак и лупит по нему ладонью во всем известном жесте.

Хочет сказать что-то еще, и даже открывает рот.

Но не успевает.

Мой мозг отключается быстрее, чем успевает сработать ручной тормоз и понимание, что вот это бухое тело с полным ртом дерьма — вообще-то мой друг и именинник.

Я просто сжимаю кулак.

И вкладываю в короткий профессиональный хук справа всю накопленную за месяцы боль, ярость, вину и адскую ревность.

Звук удара получается сухим и хлестким.

Костоломным, когда сминаю Вадиму нос и челюсть.

Его отбрасывает назад, прямо на прозрачную столешницу. Стекло с грохотом разлетается на тысячи маленьких осколков, бутылки с бухлом, кальян и стаканы валятся на пол. Девицы испуганно визжат, Юрка в шоке застывает с открытым ртом, министерский пятится к выходу.

Вадик сползает на пол, прижимая ладони к лицу. Кровь хлещет из-под его пальцев, и я почему-то отмечаю, что в неоновом свете она почти черная, похожа на грязь, которая только что лилась из его поганого рта.

Я поднимаюсь, стряхиваю кровь с кулака. После удара в кости кожа на костяшках лопнула и саднит, но эта боль — лучшее, что случилось за этот вечер. Она отрезвляет.

Достаю из кармана брюк портмоне, швыряю несколько крупных купюр прямо на скулящего на полу Вадика. Он дергается, как будто в него прилетела парочка кирпичей.

— На ремонт стола и новые зубы, — говорю не ему, а Юрке, который трезвеет буквально у меня на глазах. — Отвези его в травму, а то мало ли — вдруг кости через жопу полезут.

Юрка что-то нечленораздельно мычит.

Они с министерским шарахаются от меня, как от проклятия, когда иду к выходу, на ходу доставая из внутреннего кармана пиджака платок. Охрана косится, но не вмешивается — я выше и крупнее, и удар у меня поставлен.

Холодный январский воздух лупит в лицо ледяной волной, едва переступаю порог клуба. Мокрая метель мгновенно засыпает воротник пальто, остужая и кусая раскаленную кожу.

Делаю жадный вдох, пытаясь вымыть из легких запах ебучего вертепа.

Напоминаю себе, что уже не курю, даже если есть «законный! Повод схватиться за сигарету. Держусь, хотя нервы буквально звенят от потребности заполнить легкие чем-то более горьким, чем то, что просачивается извне.

Несколько минут просто так и стою: держу руки в карманах, глядя на носки туфель, как будто там у меня якорь, за который нужно держаться, чтобы не вернуться и не расквасить Вадику все, чем он в принципе может говорить.

И только спустя пару минут сажусь за руль.

Салон «Ровера» наполняется плотным гулом мотора, который проходит через копчик в ладони.

Зудит.

Зудит так сильно, что с силой луплю кулаком по рулю, заставляя ни в чем не виноватую тачку жалобно пикнуть сигналом. Сбитые костяшки начинают сильнее ныть, кровь стекает по ладони под кожаный браслет с маленькой серебряной бусиной — подарок Гретхен, типа, с каким-то мистическим смыслом. Возможно, он меня и бережет от того, чтобы вернуться в клуб и устроить там настоящий пиздец.

Я выезжаю на набережную, понемногу прибавляя скорость. Машина послушно рычит, разрезая колесами кашу из грязи и льда. Сначала еще различаю за окнами витрины закрытых магазинов, на некоторых из которых до сих пор не сняли новогодний декор и серее коробки высоток, но скоро и этот пейзаж превращается в размытое месиво, как будто я внутри работающего на максимальных оборотах барабана стиральной машины. Я просто лечу вперед, без цели и четкого маршрута, пытаясь смыть дрогой противную ломку.

Внутренности жжет так сильно, что странно, почему из моих легких до сих пор не вырывается напалм.

Я догадывался.

Я же их видел — ну не совсем же баран, чтобы не понимать, блядь!

И Малинин, каким бы долбоёбом местами он ни был, фразами вроде «если бы я мог ее забрать — уже бы забрал» точно не разбрасывается. Было бы максимально странно, если бы получив доступ к Юльке, он вдруг решил отойти в сторону. Как бы — а нахуя? Потому что мы с ним названные братья? Очень сомнительное благородство, когда речь идет о любимом человеке. Сколько я сам знаю таких историй, когда уводили жен из семьи, у мужа и даже у старшего сына?

Меня ломает как-то сразу от всего — и от боли, и от ревности, и от того, что я не могу заткнуть все рты наших с Юлой общих знакомых, которые уже наверняка во всех грязных подробностях смакуют их роман за мой спиной.

Все вместе это превращается в какой-то тотальный пиздец, ломающих последние надежды, что может быть, когда-нибудь…

Я паркуюсь на обочине возле Большой горки.

Глушу мотор.

Дворники замирают на лобовом стекле, и его тут же затягивает пленкой снега. В салоне тихо — мне сейчас вообще не до музыки, потому что вместо нее — только мое собственное хриплое дыхание и скрип за ушами от слишком плотно сжатых челюстей.

Пальцы на правой руке окончательно отекли и двигаются с трудом, поэтому разблокировать телефон получается почти что через силу.

Я не заходил на Юлькину страницу с того дня, как мы подали заявление на развод. Дал себе слово похоронить все, что с ней связано, выстроить глухую бетонную стену между прошлым и будущем и не тревожить ее случайным «засветом» своей рожи в ее сторис.

Но сейчас капитулирую

Со скрипом ломая собственную гордость, захожу к ней в профиль.

Пальцы дрожат, когда натыкаюсь на аватарку — ее Юля так и не сменила. Она там такая же, как стояла у меня на ее звонок, с нашего медового месяца, в огромном венке из полевых цветов. Юла тогда сказала, что это буквально лучшее фото, и что ни один профессиональный фотограф не «щелкнул» бы ее так же красиво, как это получилось у меня, кривыми руками, буквально в моменте «замри — ты красавица!»

Ее страница все такая же эстетическая, наполненная фото в одинаковой цветовой гамме с минималистическим содержанием и короткими заметками или цитатами из книг.

Но сейчас так появились новые фотографии.

Из Токио, с какой-то выставки, где в кадре только ее рука со стаканчиком кофе на фоне залива и неоновых иероглифов. Париж — из окна с видом на Сену.

Мелочи в виде игры теней на книжных полках или игрушек на елке.

Есть несколько селфи и… блядь.

На ее лице больше нет больничной серости, глаза горят, и скулы покрыты румянцем. Почти таким же ярким и сочным, какой я помню в день, когда впервые ее поцеловал.

Только, конечно, теперь я не имею к этому никакого отношения.

Теперь это дело рук Малинина, который тоже здесь есть.

Вот так просто, между эстетикой — мой бывший лучший друг, которого Юла снимает то рано утром, в кровати, в обнимку с подушкой, то поздно вечером, когда варит кофе, зажав в губах стрёмный крестик из гвоздей.

Я знаю свою Юльку, и как она аккуратно и осторожно относится к любой огласке личной жизни — тоже. Мое первое фото (даже не я весь целиком, а только мои колени, на которые она забросила свои ноги) она выложила в сторис после того, как я сделал ей предложение. Она бы точно не стала показывать Дана «лицом» если бы это ничего не значило. Это не просто фото, это — манифест. И, возможно, окончательное заявление о том, что в ее будущем я больше не существую.

Экран телефона светится, потому что как только пытается гаснуть — я снова «бужу» его пинком большого пальца.

Не знаю, сколько еще мне нужно на это смотреть. Пока не сожгу к хуям сетчатку?

Наверное, мне было бы легче, если бы я мог на нее разозлиться.

Если бы хотел найти Дана и выколотить из него жизнь.

Но я не могу ее ненавидеть.

Не хочу — сознательно.

Потому что во мне слишком много любви.

К тому, как она улыбается. У тому, как ее волосы слегка завиваются от влаги. Даже к ее идеальным тонким пальцам, которыми она держит стаканчик с кофе на фото.

И Дана, блядь, я тоже не могу презирать, потому что мы прожили кучу лет спина к спине и прошли через такое дерьмо, о котором мой кровный брат даже не догадывается. Потому что если бы Тимур догадался — убил бы меня нахер.

Юля и Дан — обое часть моей жизни.

Моей души.

И то, что они теперь вместе… это закономерный итог? Чего? Расплата за мою ебучую ошибку с Илоной? Или награда Малинину за терпение?

Я откидываюсь на спинку сиденья, прикрывая глаза, но все равно вижу Юлу — красивую и снова счастливую. Хочу закрыть лицо руками, наивно тупо веря, что поможет, но ни хрена.

Ты сильный бугай, Татаринов — вывезешь, выгребешь, заработаешь еще бабла, потому что работа — лучшее, блядь, лекарство. Просто пора принять поражение. Сокрушительное, всухую. Грёбаный нокаут.

Я проиграл свою Юльку. Наглухо. Без единого шанса на возврат.

Теперь надо просто заново учиться дышать в этой абсолютно пустой реальности.