Глава тридцать пятая: Юля

Сбежать из кинотеатра посреди сеанса, потому что мальчик, который пригласил на свидание, слишком хорошо целует — это вроде бы поступки девочки лет до восемнадцати.

Но я так никогда не делала, даже когда была в таком возрасте.

Зато делаю сейчас, в тридцать один, когда Дан ведет меня в кино на крутой новый блокбастер про пески, предательства и мистику, от которой, наверное, должна бы пробирать дрожь.

Но дрожу я совсем по другой причине.

Мы сидим на последнем ряду в почти битком забитом зале, хотя рядом с нами никого нет — Дан сошел с ума, выкупил весь наш ряд и пару соседних кресел впереди.

На экране что-то взрывается, кто-то куда-то бежит под жутко пафосный саундтрек и музыка невероятно мощно бьет в виски, но я все равно не слышу ничего, кроме горячего дыхания Малинина у своего виска. И все мои тактильные ощущения сосредоточены там, где лежит его твердая, наглая и жутко горячая ладонь — на моем бедре, в опасной близости от края короткого вязаного платья. Я украдкой кошусь на него — и натыкаюсь на слегка прищуренный взгляд в область моих губ. Как всегда, застает меня врасплох, и как всегда, заставляет краснеть, хотя я свято верила, что и эта особенность (крайне незначительная), тоже осталась во временах моей юности. Дану каким-то образом удается вытаскивать из меня вообще множество удивительных вещей. А мне, в последнее время, все больше нравится это ему позволять.

Когда ладонь нахально скользит по запечатанной в плотный капрон ноге, задевая край платья и намеренно чуть сдвигая его вверх, я кусаю губу, чтобы не застонать.

Веду зубами по чувствительной коже — Дан следит за этим движением, дергает уголком рта, беззвучно прося показать язык. Я слушаюсь, но по своему — провожу им по тому месту, где кожа чуть-чуть припухла от укуса.

Данины губы произносят «блядь!», пальцы сжимают мой подбородок и он прижимается к моему рту, горячо, влажно целуя. Присваивает себе мое дыхание и мысли, становится моей личной маленькой осью.

Мне все еще слишком страшно быть настолько от него зависимой.

Но я учусь, заново знакомясь с той Юлей, которая как будто только теперь перестала бояться выбираться из своего кокона, потому что у нее, в отличие от «внешней Ю» нет ни толстой брони, ни цинизма, за которым можно прятаться от всего, что грозит в страшном внешнем мире.

Именно та Ю сейчас обнимает Дана за шею, жадно отвечая на каждое движение его языка, и первой просит, тягуче и похотливо:

— Поехали домой, Малинин? Хочу в постель и тебя голого.

Правда — до безумия хочу.

Сегодня, сейчас, особенно остро.

А ведь вроде бы даже без «синих кружочков» в календаре. По этому поводу Дан любит шутить, что после того, как я открыла ему доступ к моему женскому календарю, он начал думать, что я — инопланетянка, потому что ни ПМС, ни тяжелых болезненных месячных, на время которых я должна была бы на него кидаться, он в моем цикле так и не нашел. Мы сошлись на том, что он просто очень нравится моим гормонам.

Дан мягко притормаживает на светофоре, не разгоняясь на «Ягуаре» больше положенной скорости. Я учусь снова не бояться маленьких машинок, Малинин — терпеливо не гоняет, хотя я знаю, как он обожает большие скорости.

Мы целуемся, пока стоим на «красном».

Серые глаза моего Малинина темнеют до цвета темного графита, когда медленно, чуть вильнув бедрами, скатываю по ногам колготки.

— Юль, у меня сейчас член лопнет, — предупреждает он выразительно севшим голосом.

Мне почему-то ужасно нравится это слышать. И видеть его таким.

Дальше до дома мы едем уже по «зеленым». Дан кое-как паркует машину на подземной стоянке и потом мы уже не отрываемся друг от друга — ни когда идем до лифта, ни в кабинке, ни переступая порог нашей квартиры. Точнее, его квартиры, но я так давно отсюда не уезжала, что она ощущается именно «нашей».

Едва закрывается дверь, воздух начинает вибрировать от сексуального напряжения, фонящего от наших тел. Вещи летят на пол, образуя хаотичные следы из его свитера, ремня и брюк, моего платья и лоскутков белья.

Дан толкает меня спиной на кровать и я падаю, абсолютно голая, раскинув руки в свободном полете.

Он нависает надо мной — большой, невозможно, невыносимо сексуальный. В полумраке спальни, разбавленном тусклым светом нескольких точечных светильников, тело моего Малинина похоже на произведение искусства, от которого невозможно оторвать взгляд — рельефные плечи, широкая грудь с несколькими очень старыми шрамами, плоский живот с четкими кубиками пресса. И серебряный крестик из гвоздей на тяжелой цепочке, мерно покачивающийся перед моим лицом, словно маятник.

Я не могу на тебя не смотреть, Дан.

Дышать, кажется, смогу, а без тебя рядом — просто перестану существовать.

Даже на мгновение сложно прикрыть глаза. Даже если это необходимо моим глазам чисто физиологически.

Я замираю, глядя на него снизу вверх, и впервые в жизни чувствую не страх перед потерей контроля, а запредельное долгожданное облегчение. Удушливый кокон, который я годами вила, чтобы защитить свою идеальность от боли и разочарований, стремительно превращается в пыль под пристальным серыми взглядом. Дан смотрит на меня, словно на свое персональное божество, словно на свой самый вожделенный грех.

Его потребность во мне наполняет меня сквозь поры в коже.

— Ты такая красивая, Ю… — тяжело дышит Малинин, наконец, опускаясь на меня всем своим весом.

Тяжесть не давит — она дарит бесконечно кайфовое ощущение «все правильно».

И я снова запускаю пальцы в его немного взъерошенные волосы, чтобы притянуть к себе для поцелуя.

Мне не хочется ничего томного и размеренного.

Красивого, как в кино.

Мне просто нужен Дан — подкожно, весь, без остатка.

Мы целуемся горячо, стукаясь зубами, смешивая со слюной нотки соленого вкуса этой жадности. Кажется, я впервые царапаю его так сильно, что вслед за ногтями подушечки пальцев ощущают вспухшие борозды на коже. Но Дан реагирует глухим стоном, в ответ сжимая мои бедра ровно так же неумолимо, как будто хочет оставить на коже отпечатки своих ладоней.

Сильнее, Да-а-а-ан… Я хочу твои метки. Хочу эти знаки принадлежности.

Мне его мало, губы хотят больше.

Даже если разорванный поцелуй ощущается буквально как еще один персональный вид боли. Дан немного хмурится, когда спускаю поцелуи ниже. Язык скользит по его шее, облизывает ямочку у ключицы. Губы цепляют серебряный крестик, рот наполняется вкусом металла, горечи и чистым, особенным оттенком его кожи.

В ответ на мои губы, тело Малинина натягивается как струна, пока сам он прерывисто дышит через нос.

— Юль, бля-я-ядь…

Я не отвечаю, потому что упиваюсь своей властью над этим мужчиной.

Своей свободой рядом с ним.

Подталкиваю его распрямится на коленях, дать мне больше доступа.

Ласкаю языком плоские темные соски — и в ответ на это Дан выгибается навстречу. Дает и предлагает себя.

И я беру — ладонями, ртом, поцелуями.

Оставляю на смуглой коже влажные следы от слюны и укусов.

Пальцы цепляют резинку его боксеров. Тянут вниз, освобождая.

У него красивый член — идеальной формы, чуть темнее основного цвета кожи, налитый сумасшедшей тяжестью и пульсирующий от крови. Из головки проступает капля липкой прозрачной смазки, которую я смахиваю кончиком языка: Малинин вздрагивает, я урчу от терпкого вкуса на нёбе.

Запах его возбуждения — острый и мускусный. Кружит мне голову.

Я обхватываю ствол ладонью у самого снования, чувствуя, как под тонкой бархатной кожей перекатываются горячие вены.

Медленно провожу языком по всей длине.

Дан стонет — так громко, что этот звук отдается вибрацией в моей собственной груди.

Его пальцы впиваются в мои волосы у затылка, но он не толкает, не грубит и не заставляет. Просто замирает, как будто боится спугнуть момент. Позволяет делать все, что я захочу.

Я беру головку в рот. Глубоко, насколько могу, обхватываю губами раскаленную плоть.

Во рту безумно горячо и тесно.

Я сосу его жадно, ритмично, лаская уздечку кончиком языка и одновременно сжимая, поглаживая длину свободной рукой.

Дан стонет, совершая бедрами рваные непроизвольные толчки навстречу моему рту.

— Юля… Ю… остановись… я сейчас кончу… блядь, Юль… — просит сорванным шепотом.

Поднимаю голову, слизывая с губ его вкус, и улыбаюсь. Щеки горят, дыхание сбито, но внутри бушует восторг, которого я никогда раньше не чувствовала.

Я живая.

Как в сказке про деревянную куклу, вдруг происходит чудо, и сухая механическая деревяшка превращается в маленькую, очень хрупкую и очень напуганную внешним миром женщину. И в то же время, чувствующую себя в полной безопасности рядом с этим мужчиной.

Я люблю тебя, Малинин… так долго.

Дан перехватывает меня за талию, легко переворачивает на живот и ставит на колени.

Я упираюсь локтями в подушку, прогибаясь в пояснице и оттопыривая бедра. Контраст раскаленной кожи и прохладных простыней, заставляет шумно втянуть воздух открытым ртом.

Твердые, покрытые жесткими волосками мускулистые бедра вклиниваются между моих ног, раздвигая их еще шире. Пальцы впиваются в ягодицы, мнут, разводят.

Я знаю, что он смотрит. Мне не стыдно — я с ума схожу от мысли, что он знает, как я для него теку.

Раскаленная налитая головка скользит по моим складкам, раскрывая их и размазывая липкую влагу. Внутренности плавятся от ожидания.

Мощный толчок наполняет меня сразу до предела.

Мой крик пронзает тишину спальни.

Внутренние мышцы инстинктивно сжимают член в тесные пульсирующие тиски.

Меня словно заполняет сладкой болью, самой желанной и правильной на свете.

Дан застывает, тяжело дыша и давая мне привыкнуть.

А потом начинает двигаться.

Сначала медленно, тягуче, выходя почти полностью и вбиваясь обратно до пошлого шлепка. Каждое движение его бедер и хлопки плоти об плоть заставляют стонать в подушку и выпрашивать еще.

Он ускоряется — двигается жестко и ритмично, на грани безжалостности.

Не нежничает, а присваивает.

Вколачивает в меня свою многолетнюю одержимость.

И мне так это нравится, господи…

Быть его. Отдавать себя и все-все-все ему разрешать.

Быть слабой и послушной.

Мокрой и взъерошенной, с грубыми словами на губах.

Порочной и трогательной.

Я не ищу оргазм и не контролирую его.

Просто ловлю, когда Дан вжимается в мое плечо влажным лбом, и сорвано шепчет:

— Люблю тебя, люблю… Ю-ю-ю-ю…

Меня срывает в долгий, похожий на катарсис взрыв.

Впервые в жизни я кричу и каждая мышца в моем теле дрожитъ и спазмирует.

Дан вбивается в меня с бешеной скоростью, приподнимая бедра и меняя угол.

Оргазм становится бесконечным.

И Малинин кончает вдогонку, накачивая меня членом, спермой и жизнью.

А потом медленно опускает на матрас, прижимая теплом своего тела.

Целует мокрую от пота шею и лопатки.

Гладит по волосам.

— Останься так, — удерживаю его руку, чтобы остался сверху.

— Тяжелый же… — Он балансирует на локте, подтягивая подушку и перенося на нее часть веса.

— Мне нравится, — мурлычу, подставляя кожу под новую порцию поцелуев.

Внутри больше нет ни страха, ни напряжения.

Неважно, как я выгляжу, потому что я знаю, что выгляжу — любимой.

Быть в его руках — правильно.

И необходимо.

Через неделю у меня распланирована довольно затяжная поездка — Швеция, Норвегия, Дания, Германия. В рамках работы с новым брендом, нужно своими глазами увидеть и «пощупать» масштаб проблемы, и сделать это галопом, конечно, не получится.

Поэтому до самой поездки мы с Даном не отлипаем друг от друга — много гуляем, много разговариваем, устраиваем друг другу маленькие сюрпризы. И, конечно, много занимаемся любовью, хотя чаще все же трахаемся, а Малинин еще и ввел в наш обиход слово «ебемся» — это когда он ловит меня на кухне, нагибает и берет. Или когда я просачиваюсь к нему в душ.

Я чувствую себя пересобраной заново, по какому-то новому чертежу, в котором, наконец-то, все детали на своих местах.

Моя кожа стала гиперчувствительной даже к его голосу: Дан может позвонить из супермаркета или ресторана, уточнить, что мне взять — но этого достаточно, чтобы по телу рассыпались мурашки, а голос начал предательски спотыкаться.

Сейчас, когда мы идем рядом и Дан держит меня за руку, ноги ощущаются ватными, а воротник пальто почему-то очень тяжелым. Но его ладонь и наши переплетенные пальцы становится единственным якорем, который как будто удерживает меня от того, чтобы не идти — а парить над землей.

Мы приехали в «Арсенал» на выставку-ярмарку крафтовых брендов. В конце января погода ужасно сырая и промозглая, несмотря на нетипичную оттепель. Но мы ныряем внутрь крытого павильона, окунаясь в аромат разнотравья, воска и кожи. Я знаю, что Дан небольшой ценитель таких мероприятий, поэтому раз сто его переспросила, точно ли он не против. В качестве положительного ответа он меня просто зацеловал и сказал, что готов пойти за мной хоть пешком на луну, хоть на плаху, так что необходимость таскаться между рядами с глиняной посудой, дизайнерскими украшениями и разукрашенным вручную текстилем — нестоящая выеденного яйца проблема.

Если честно, спустя примерно час, пока мы тут бродим, я и сама не очень понимаю, зачем нас сюда притащила. Возможно, просто чтобы немного разбавить обычным человеческим шумом нашу звенящую концентрированную интимность. В последнее время я все чаще замечаю за собой странные, совершенно несвойственные мне поступки, решения и даже вкусовые пристрастия.

— Ю, смотри какие тарелки. — Дан легонько толкает меня плечом к стенду с темной керамикой, расписанной золотыми трещинами в стиле кинцуги. — Похоже на то, как ты собираешь чужие обанкротившиеся компании.

— Это японская философия, Малинин. — Я улыбаюсь, касаясь пальцами шершавого края пиалы. — Трещины не портят вещи — они делают их ценнее и красивее, потому что теперь за ними стоит история.

На нем тоже есть шрамы, старые, еще из детства.

Поэтому я прижимаюсь к нему и шепчу на ухо, что он — моя самая любимая кинцуги.

Он улыбается, щурясь совсем как Чеширский кот у него на боку, и целует меня в висок. Говорит, что я могу делать с ним все, что захочу. А мне почему-то хочется сказать, что я хочу с ним в восемьдесят лет сидеть на веранде и напоминать друг другу наше начало, если вдруг нас начнет разбирать склероз.

Но сказать не успеваю, потому что в кармане его куртки настойчиво вибрирует телефон. Дан недовольно хмурится, когда смотрит на экран.

— Юль, это Артур по поводу растаможки запчастей. Я отойду к выходу, где тише? Буквально две минуты. Хочешь, возьмем эти тарелки?

Я даже ответить не успеваю — а он уже сует карту мне в руки и подмигивает.

Спорить с ним бесполезно. Ну и еще ему ужасно нравится, когда я покупаю что-то на заработанные им деньги.

Я киваю за спину, говорю, что пойду посмотрю свечи и заодно подумаю насчет тарелок.

Дан отпускает мою руку и в ту же секунду мне становится холодно, словно с меня сорвали теплый плед. Провожаю глазами его широкую спину, пока Малинин лавирует между людьми, пробираясь к высоким деревянным дверям галереи, у которых заметно меньше толчеи.

Я понимаю, что у нас сейчас то, что принято называть конфетно-букетным периодом, что чувства обострены гормонами, адреналином и потребностью утолить друг другом сексуальный голод. И все же… Пытаюсь вспомнить, когда еще чувствовала что-то подобное, и единственное, что приходит на ум — день нашего знакомства, когда мы как ненормальные целовались всю ночь. В какой-то момент я даже забыла, что вроде как должна лить слезы по несостоявшейся свадьбе с самым идеальным мужчиной на свете. А потом, когда Дан оставил меня одну в машине — страшно испугалась острого, вывернувшего меня нервами наружу желания побежать за ним, взять за руку и попросить не отпускать. Испугалась зависимости от другого человека. Испугалась того, что наступит день — и я окажусь просто увлечением для симпатичного, раскованного мужчины. А сама уже успею вляпаться в него слишком сильно. Андрей на фоне этой сумасшедшей ночи был как «Титаник», который не споткнется об айсберг, а просто размолотит его вдребезги и доставит меня в любую точку жизненного пути без штормов, качки и транзитных пассажиров.

Когда фигура Дана окончательно теряется, я поворачиваюсь к стенду с соевыми свечами в лаконичных стеклянных баночках. Продающая их девчушка лет двадцати тут же начинает щебетать и предлагать понюхать то одну, то другую. Даже показывает красивые крафтовые пакеты и стикеры в подарок к каждой свечке. Я тихонько улыбаюсь, уже зная, к чему приложу карту Дана. Правда, свеча с ароматом апельсина и бергамота почему-то как будто горчит и сдавливает горло. Чтобы не обидеть девочку, прошу показать другую, стараясь не слишком морщиться. В конечном итоге выбираю то, что пахнет как «Хеллоуин в Хогвартсе» и «Замок Эльзы». И пока щебечущая девчушка аккуратно пакует свечи в пупырчатую пленку, боковым зрением фиксирую знакомый силуэт метрах в десяти от меня.

Оля.

Она стоит у прилавка с объемными кардиганами ручной вязки. На ней недешевая норковая шубка, волосы растрепанны ветром и влагой, но ей так даже идет. Объемный пудровый шарф, который в другое время мог бы показаться мне нелепым, гармонично дополняет ее образ. Оля выглядит отлично — заметно похудела, из движений пропала суетливость и она больше не выглядит так, словно заранее виновата за каждый случайный тычок локтем.

Она выбирает кардиган и о чем-то весело болтает с продавщицей, а потом вдруг поднимает голову, словно чувствует на себе слишком пристальный взгляд. Моя первая реакция — инстинктивная, чисто профессиональная — уйти с линии огня. Я делаю шаг назад, плавно смещаясь за широкую бетонную колонну, наполовину скрывающую меня от ее обзора. Не хочу, чтобы Оля меня заметила. Не хочу глухих сцен, неловких взглядов и разговоров на тему «как дела?». Как у меня могут быть дела, если я теперь встречаюсь с мужчиной, в безответной любви к которому она признавалась, рыдая у меня на руках? «Привет, Оль, знаешь, это я была рядом, когда он позвонил тебе и сказал, что все кончено»?

Я даже случайную встречу с Андреем представляю не такой болезненной, как столкновение с Олей.

Но на меня она уже не смотрит. Вместо этого ее взгляд скользит мимо, по головам, к выходу из галереи. Туда, где у кирпичной арки стоит, свободно жестикулируя рукой, мой Малинин.

Между мной и Олей примерно десять метров, но я все равно вижу, как кардиган натягивается в ее руках, как белеют пальцы, а губы приоткрываются в немом вздохе. На ее лице «расцветает» целая гамма чувств — шок, боль, паника, нежность. На мгновение мне становится неловко из-за того, что становлюсь невольной свидетельницей этой немой драмы.

Оля топчется на месте еще несколько секунд, а потом, оставляя на прилавке и кардиган, и сумку, делает шаг в сторону Дана. Потом еще один, и еще, огибая толпу, манекены и стойки с сувенирами. Кажется, ее не затормозила бы даже средневековая полоса препятствий с выскакивающими из пола пиками, летающими топорами и кувалдами.

Я стою за колонной, так сильно вцепившись пальцами в ремешок сумки, что кожа начинает больно врезаться в тонкую кожу ладоней.

Не хочу смотреть, потому что это доставляет ужасный дискомфорт. Как будто я вижу что-то такое, что видеть не должна, что не предназначено для моих глаз. Но взгляд все равно намертво прикован к ним.

Оля подходит к Дану почти вплотную. Он не сразу ее замечает — как раз заканчивает разговор, убирает телефон от уха и инстинктивно оборачивается на слишком близкое движение. На его лице не вспыхивает ничего. Нет ни радости, ни злости. И даже удивленным он не выглядит. Только на мгновение как будто впадает в ступор, а потом, отступая на шаг, чтобы увеличить дистанцию, вежливо улыбается, засовывая руки в карманы джинсов.

Они разговаривают. О чем именно — с того места, где я стою, не разобрать ни слова из-за гула голосов и колонки прямо у меня над головой. Оля говорит быстро, иногда рассеянно улыбаясь и дергая плечами. А еще она то и дело поправляет шарф и иногда прячет в него лицо. От той спокойной расслабленной девушки, которая минуту назад болтала возле прилавка с кардиганами, не осталось и следа. Теперь на ее месте почти та же самая девушка, которая когда-то смотрела на Малинина глазами влюбленной лани, только теперь заметно похудевшая и стильная. Готова поспорить, она не испытывает недостатка в комплиментах.

Мне кажется, она с ним флиртует, потому что даже через смущение открыто улыбается и — классика жанра — то и дело поправляет волосы. Дан отвечает редко и коротко, иногда едва заметно кивая. Он не делает ни одного движения навстречу, даже когда Оля достает телефон и что-то показывает ему на экране. Он выглядит как будто безразличным, но что, если я просто… очень хочу так думать?

Я перехватываю шею ладонью, пытаясь сдержать подкатившее к корню языка удушающее горькое осознание.

Откровение, которое входит в мои внутренности как зазубренный нож, и начинает со скрипом там проворачиваться, прерывая дыхание и наполняя слюну противным металлическим вкусом.

Весь этот вал эмоций, с которыми я с непривычки никак не могу справиться — это ревность. Иррациональная собственническая ревность — эмоция, которую я, без преувеличения, чувствую впервые в жизни.

Я никогда не ревновала никого из ухажеров, которые были до Андрея. И никогда не ревновала его самого, хотя на моего бывшего мужа пускали слюни буквально все женщины, в чьей видимости он оказывался. Иногда для дела могла пошипеть, что на него кто-то смотрит или что он сам на кого-то обратил внимание (просто в шутку, потому что Татаринов никогда не давал для этого повода). И даже его признание в измене с Илоной почти никак меня не расшатало. Позже, когда осознала смысл случившегося, меня догнала скорее не ревность, а злость за многолетний обман.

Но абсолютно точно я никогда раньше не чувствовала себя самкой, на чью территорию зашли посторонние хищницы. Мне никогда не хотелось рыться в телефоне Андрея, смотреть его подписки в ИГ и проверять карманы. Не хотелось схватить его за руку и утащить в чулан, где на него точно не будут покушаться бывшие с незакрытым гештальтом. А сейчас меня буквально выкручивает от осознания, что в метре от Дана стоит женщина, с которой он делил постель, которую целовал и обнимал, которой дарил роскошные букеты и дорогие подарки. Мне хочется перестать прятаться, подойти, намертво вцепиться в его руку и показать Оле — и всему миру заодно — что Дан только мой. Что мне и только мне принадлежит каждая клетка его тела, каждый вдох и каждая улыбка!

Осознавать себя такой разболтанной… просто ужасно.

Это точно не я, потому что я никогда не боюсь, не паникую и тем более не цепляюсь за мужские трусы!

Это снова та Юля, которая в последнее время слишком часто выбирается за пределы защитной скорлупы, и которая все еще слишком не готова к тому, что во внешнем мире бывает больно.

Если Дан вдруг улыбнется Оле хоть капельку мягче… Или вдруг дотронется до нее… Я просто сломаюсь.

Внезапное откровение о том, что у меня под кожей течет кровь, а не фреон, выбивает последние опоры из-под моего контроля.

Я разворачиваюсь на пятках, хватаю пакет со свечами — слава богу, девочка-продавец их наконец запаковала — и практически на ощупь спешу к боковому выходу на улицу. Холодный воздух опаляет щеки, но почти не отрезвляет. Успеваю пройти еще пару метров, по инерции, сворачивая из двора «Арсенала» в безлюдный тупик между кирпичными стенами.

Стараюсь отдышаться, вытравить из себя эмоции, от которых не могу найти противоядие.

Пальцы дрожат все сильнее, даже когда со злостью пихаю их в карманы пальто.

Спокойно, Юля. Ничего же не произошло. Это просто его бывшая девушка. Они просто случайно пересеклись и болтают, это абсолютно нормально. Прекрати вести себя как дура!

Но мой трезвый холодный мозг дает сбой, отказываясь подчиняться логике.

В висках упрямо стучит одно и то же: Дан любил ее? Трогал ее так же, как меня? Говорил те же слова?

Я закрываю глаза и на несколько секунду прижимаюсь лбом к холодной стене, чтобы хоть немного отсудить раскаленный до бела котел ревности.

Скорлупа, в которой я спокойно существовала всю свою жизнь, рассыпается — и я ничего не могу с этим сделать. Она просто отваливается кусочек за кусочком, оставляя меня полностью беззащитной перед этим миром.

Вибрация телефона в кармане заставляет с шумом выдохнуть — отраженный от стены пар изо рта жаром ударяет в лицо.

Это Малинин, только теперь рядом с его именем у меня маленькое красное сердечко — еще одна сентиментальная глупость, которую я впервые с ним попробовала.

— Да, Дан, — стараюсь, чтобы мой голос звучал спокойно, хотя кажется он дрожит, как у испуганной мыши.

— Ю, ты где? — В его голосе слышится нарастающее беспокойство. — Я вернулся к тарелкам, а тебя нет. Что случилось? Ты где?

— Все в порядке. Я вышла на улицу. Мне стало немного душно внутри.

— Ты где? У главного? Я иду.

— Нет, я свернула во внутренний двор. Это, кажется…. — Верчу головой, замечая неподалеку табличку с надписью. — Рядом с административным корпусом.

— Стой там, уже иду.

Я прячу телефон в сумку и делаю еще один глубокий вдох, чтобы вернуть на лицо маску найтральной пофигистки. Раньше это удавалось на раз-два, но сегодня она жмет и давит, сидит криво, словно чужая.

Малинин появляется через минуту — буквально вылетает из-за угла кирпичного здания, быстро оглядывая пространство и, заметив меня, заметно расслабляет плечи. Подходит быстрыми, широкими шагами и смотрит на меня так, словно у меня на лбу написано, что я себя накрутила как в дешевом ромкоме.

— Юль… блин, ты меня напугала. — Протягивает ладони, обнимая мое лицо. Мне нравится, как они ощущаются — теплыми, сухими и немного шершавыми. С едва уловимыми нотками табака на кончиках пальцев. Это немного успокаивает и помогает справиться с тошнотой. — Ю, у тебя лицо бледное. Что такое? Тебе плохо? Голова кружится?

Его наполненные искренней тревогой глаза, укладывают мою злость на лопатки.

Правда, теперь я чувствую себя по-детски беспомощной.

— Все хорошо, Дан. Правда. — Улыбаюсь не очень широко, но как получается. — Немного закружилась голова. Напомни в следующий раз не увлекаться выбором аромасвечей. Но зато я взяла нам парочку.

Он не обращает внимания на пакет, который я пытаюсь втиснуть между нами. Продолжает изучать мое лицо как хирург, пытаясь добраться до мыслей, которые я так тщательно прячу.

— Я Олю видел, — говорит вдруг. Слегка невпопад к предыдущему разговору, возможно, что-то подозревая.

— Надо же, какое совпадение. — Я честно стараюсь говорить ровно, но Дан дергает уголком рта, давая понять, что я выдала себя с потрохами.

— Она просто подошла поздороваться, Ю. Спросить как дела.

— И тыкала тебе под нос свой телефон, — уже не прячусь. Это бессмысленно, он раскусил меня с пары слов.

— Показала фото с какой-то поездки, — он безразлично пожимает плечами, ничуть не лукавя насчет того, что действительно не придал этому значения и даже не запомнил куда.

Он ведет себя идеально.

Даже не знаю, что еще должен бы сделать мужчина, чтобы успокоить фонтанируюущю желчной ревностью женщину.

Но я все равно чувствую угрозу, даже если сейчас уже толком не смогла бы сказать, от чего именно она исходит. Просто несусь на скалы, как потерявший управление корабль.

— Если ты вдруг передумал и решил, что… там… тебе было лучше, — не могу заставить себя назвать имя Оли, — то без проблем. Ты же знаешь — я никогда не устраиваю сцены и…

— Ю, помолчи сейчас, пожалуйста, — перебивает Дан.

Лалони на моем лице сжимаются чуть сильнее.

Зрачки в серых глазах расширяются на какую-то запредельную ширину, почти полностью затапливая радужку.

За последние месяцы я видела его разным — смеющимся, усталым, сосредоточенным, иногда раздраженным (из-за работы), сонным, игривым… И еще сотню разных «Малининых», но вот этого — серьезного, нахмуренного, вижу впервые.

— Ю, ты это серьезно? — Он тут же мотает головой, не давая мне даже рта открыть в свое оправдание. — Юль, я влюбился в тебя с первого взгляда. Буквально именно так, и это никакая не сраная красивая метафора. Увидел — и сдох в твоих глазах. И потом подыхал каждый ёбаный день все семь лет. Знаешь, что я почувствовал, когда наконец тебя получил? Что я хочу взять свое сердце и пришить к твоему. Прибить себя к тебе гвоздями. Приварить, блядь. Намертво. На всю жизнь.

— Дан…

— Мне плевать на Олю и на всех женщин в этом мире. — Он наклоняется к моему лицу, опаляя губы немного сбивчивым дыханием. — На весь чертов мир плевать. На то, что и кто будет шептать нам в спины. Потому что ты — моя. Окончательно, Ю. Все остальное — просто обертка. Но даже она слишком блеклая по сравнению с тем, что я чувствую каждый раз, когда вижу тебя, трогаю, целую…

И он правда целует — приподнимая мое лицо за подбородок, завладевая ртом, как собственник. Забирая вместе с дыханием все сомнения, неуверенность и даже потребность снова забраться внутрь безопасной скорлупы.

Я сдаюсь.

Обнимаю его в ответ, отвечая на напор твердых губ со всей любовью, которую чувствую. И чем смелее целую — тем больше ее становится. Как в сказке про горшочек, который варил кашу, только я лучше откушу себе язык, чем скажу: «Горшочек, не вари».

Мы отрываемся друг от друга, только когда у проезжающей где-то неподалеку машины слишком сильно «выстреливает» выхлопная труба. Даня обзывает этого ноунейм-водителя «пидаром», а я тихонько смеюсь, потому что он даже злится по-особенному мило.

— Ю, блин, у тебя руки ледяные, — немного ворчит Малинин, когда спускаю ладони с его плеч на грудь под расстегнутой курткой, где у него только футболка. — Поехали домой? Или ты хочешь тарелки?

Я молча мотаю головой и даю отвести себя к машине.

В салоне меня сразу расслабляет тепло.

Пока Дан заводит мотор, все-таки достаю свечу, чтобы похвастаться. Даже не знаю, какую из двух, но когда отвинчиваю крышку… в ноздри ударяет настолько едкий запах, что желудок подпрыгивает к горлу словно на американских горках.

Я начинаю судорожно махать руками. Боюсь открыть рот, чтобы меня не вырвало на красивенький чистый салон Даниного «Ягуара». Слепо шарю по двери в поисках ручки, но Дан соображает быстрее — выпрыгивает из машины, распахивает дверь и я, едва успев перегнуться наружу, судорожно избавляюсь от содержимого своего желудка, пачкая и тротуар, и его любимые коллекционные кроссовки от «Баленсиага».

Господи.

Хочу отдышаться, но скулы сводит странная оскомина.

И меня снова скручивает, на этот раз надолго, пока в моем желудке не остается, кажется, даже воздуха.

Только после этого беру из протянутых рук Дани носовой платок.

— Ю, так, сиди здесь, свечи — нахуй.

Его нет всего минуту или около того, но когда возвращается — то уже с бутылкой минералки и пачкой влажных салфеток. Аккуратно, как ребенку, вытирает мне рот. Потихоньку поит и прикладывает к щекам прохладные ладони.

— Дан, прости… — Первый членораздельный звук, который вырывается из моего рта, ощущается как первый в жизни. — Буду должна твоим кроссовкам премиальную химчистку.

— Юль, что болит? Давай в больницу, родная. Пожалуйста.

Прежде чем ответить, лихорадочно перебираю все, что ела в прошлые сутки. Даже погрешить не на что — ни морепродуктов, ни экзотики. В последнее время мне хочется не изысков, а простого мяса и овощей.

Да и подвернуло меня не спонтанно, хоть и подташнивало с утра, а конкретно на запах свечи. Может быть, милая девчушка вовсе не милая, и подсунула мне какую-то китайскую дешевку, пользуясь тем, что я смотрела совсем в другу сторону?

— Мне нужно просто полежать и все пройдет, — пытаюсь успокоить Малинина, который уже вовсю что-то тыкает в телефоне. Видимо, ищет адрес ближайшей больницы. Хочется пошутить, что тут неподалеку как раз «Лайф+» и они точно примут меня с королевскими почестями.

— Ю, слушай… — Когда Малинин отрывается от своего занятия и смотрит на меня, взгляд у него абсолютно растерянный. Он поворачивает телефон, на котором, вопреки моему предположению, не карта и даже не поисковик, а… приложение моего женского цикла, к которому я открыла ему доступ. — А разве у тебя не должны быть… ну… красные капельки?