Глава тридцать восьмая: Юля

— Таким образом, господин Майер, мы планируем войти в первые двадцать точек в Берлине и Мюнхене уже к середине марта, — говорю я спокойно, когда один из партнеров моих новых «подопечных» наконец берет паузу чтобы сделать глоток воды.

— Это очень... амбициозно, — говорит один из мужчин за столом. Кажется, уже третий раз за последние полчаса.

Видимо, чтобы я не забыла, что немцы — перестраховщики и педанты. Дан любит шутить, что с таким подходим к жизни, даже странно, что из-под их пера вышли «Порше» и один из лучших гоночных байков.

— Это реально, план на столе, — я еще раз киваю на слайды и презентации, которые они тут же начинают пересматривать по второму кругу.

Я делаю глоток травяного чая и, пользуясь паузой, поворачиваюсь к окну — в конце февраля в Берлине идет настолько плотный ливень, что за стеной дождя почти не рассмотреть строгие геометрические линии фасадов. Мне нравится Берлин, несмотря на занудность, но Берн нравится значительно больше. Возможно, Дан будет не против подумать о том, чтобы перебраться туда. Пару раз он озвучивал предложение о кардинальной смене жительства, но я боялась заглядывать настолько далеко. А теперь...

Украдкой поглядываю на кольца на своем безымянном пальце. Мне очень нравится подаренный Малининым бриллиант — он большой, в красивой прямоугольной огранке и лаконичной оправе, уникального редкого прозрачно-голубого цвета. Не знаю, где Дан раздобыл это кольцо, но уверена, усилий для его поисков было потрачено в разы больше, чем он тратит на поиски уникальных коллекционных автомобилей. Но мое обручальное кольцо для меня — бесценно. Мне нравится гладить пальцами его шероховатую поверхность, нравится, что этот кусочек простого серебра навсегда связал меня с моим ненормальным, бесконечно родным гонщиком.

— Юлия Александровна, а что насчет...?

Я отрываюсь от мыслей и переключаюсь на работу.

Взять отпуск в пару месяцев и вернуться к работе после перерыва — было одним из лучших решений в моей жизни. Раньше я запрещала себе подобные послабления, потому что бабушка вбила в голову, что как только ты останавливаешься — тебя обязательно кто-то обгонит. Победа должна быть любой ценой, даже если к финишу и золотой медали приходишь, выхаркивая собственные легкие. Оказалось — совсем нет. И когда я снова вернулась на дистанцию — меня там уже ждали, только сил и запала для спринта у меня оказалось в разы больше. И прямо сейчас владельцы крупной дистрибьюторской сети слушают меня с тем особенным уважением, которое немецкие бизнесмены питают к идеальной подготовке и безупречным цифрам.

Экран телефона, лежащий рядом с документами, тихо вспыхивает. Я прошу прощения и отвлекаюсь, потому что жду сообщение от мужа и в моей новой системе координат работа больше никогда не будет на первом месте.

Муж❤️: Уже в аэропорту. Посадку открыли. В Берлине буду часа через три. Готовь нос, жена, приеду — буду зацеловывать)

На моих губах на долю секунды вспыхивает мягкая, совсем не кабинетная улыбка.

Мы расстались всего четыре дня назад, но я скучаю так сильно, что сегодня утром моя кожа начала ныть от слишком долгого отсутствия его прикосновений. Я понимаю, что отчасти тоска усилилась еще и буйством гормонов, но... боже, сегодня я буду снова спать в его руках!

Я смахиваю уведомление, возвращаясь к графикам продаж «SÈVE».

Примерно через полчаса прошу маленький перерыв и выхожу на маленький балкончик, потому что приступы токсикоза хоть и стали заметно реже, но все равно никуда не делись. А я изо всех сил держусь за нашу с Малининым маленькую Вселенную, которая растет у меня под блузкой. Ей всего три месяца, но эта крошечная жизнь уже изменила мою физиологию: я быстрее устаю, полюбила дольше валяться утром в кровати, иногда схожу с ума от приступов изжоги... и мне хочется скупать все на свете игрушки, погремушки и крохотные вещички. Единственное, что меня пока останавливает — наше с Даном пока еще слегка зависшее в воздухе решение насчет постоянного места жительства. Малинин хочет много пространства, возможно, купить дом с камином и...

Мой телефон снова вибрирует, но на этот раз там неизвестный номер с немецким кодом.

Я пару секунд гипнотизирую его взглядом, пытаясь угадать, что это может быть, но не придумав ни одного варианта, нажимаю на кнопку приема.

— Я слушаю. — На всякий случай отвечаю на английском — мой немецкий слишком плох, чтобы свободно на нем разговаривать без опасения оскорбить чувства немцев.

После небольшой заминки, мне на ломанном английском отвечает сдержанный женский голос:

— Фрау Татаринова? Вас беспокоят из университетской клиники «Шарите». Экстренное отделение.

Я задерживаю дыхание, за мгновение впав в такой ступор, что даже не приходит в голову поправить — я больше не Татаринова, я — Малинина.

— Я слушаю. — Заставляю свой рот открываться и издавать звуки. Дан еще, наверное, даже не взлетел. С ним же точно все хорошо? А больше в Германии у меня никого нет, не считая партнеров, но почти все они — за столом в переговорной у меня за спиной.

— Полчаса назад к нам доставили герра Андрея... Татаринова. — Она так ломает имя моего бывшего мужа, что мне требуется пауза, чтобы сообразить, о ком речь. — У вашего мужа закрытый перелом голени со смещением и легкое сотрясение мозга. Состояние стабильное, угрозы жизни нет. В его телефоне ваш номер указан, как экстренный контакт. Нам необходимо ваше присутствие для подтверждения страховки и подписи документов перед операцией.

Андрей. В «Шарите». С переломом.

На одну секунду — ровно на один короткий отчаянный вздох — меня накрывает темная волна ужаса. Не знаю почему, но в моей голове эта новость будит страшные фантомные воспоминания — запах паленой резины, талька, который «выплюнула» мне в лицо подушка безопасности и дезинфектора, которым в моей палате пахло слишком оглушительно.

Спокойно, Юля, ты слышала? Угрозы его жизни нет!

Дыши. Вдох-выдох, потихоньку... вот так... вдох-выдох.

— Вы можете продиктовать адрес? — пытаюсь запомнить и зачем-то киваю, хотя моя собеседница не может этого видеть. Я абсолютно не ориентируюсь в этих улицах без навигатора, которого сейчас нет перед глазами, поэтому говорю, что постараюсь добраться максимально быстро.

Отключаю вызов, возвращаюсь в переговорную и, извинившись перед немцами, переношу остаток встречи на завтра. Говорю, что у меня «семейные обстоятельства» и кто-то даже предлагает своего личного водителя. Кажется, в эту минуту я нахожу новые грани слов «облегчение» и «бесконечная благодарность».

Уже в машине набиваю Дану короткое сообщение, в общих чертах объяснив ситуацию. Оно уже не доходит — значит, Малинин уже летит.

Машина мчит по залитому дождем городу, разрезая серые лужи на Франкфуртер Аллее, пока я пытаюсь собрать в кучу воспоминания о нашем с Андреем браке. Почему-то они рванули фонтаном из-под заплатки, которую я нашила на сердце после нашего развода. Они больше не режут и не причиняют боль — и это странно. Теперь картинки нашего с Андреем прошлого похожи на старый фильм с приглушенным звуком: сюжет хорошо знаком, а там где кадры стерлись в пыль, не сквозит, а веет теплом.

Я вдруг понимаю, что тоже не удалила его номер из своих экстренных контактов.

Просто потому что... ну, это не то, о чем думаешь в первую очередь после развода.

В «Шарите» поднимаюсь на третий этаж в хирургию. Каблуки — удобные, невысокие — отбивают четкий ритм, хотя ноги все равно немного дрожат. Медсестра на стойке регистрации сверяет мои документы, сочувственно кивает и указывает на белую ламинированную дверь в конце блока:

— Палата триста четырнадцать. Он только что из перевязочной, отдыхает.

Я останавливаюсь у двери.

Делаю паузу и рука на секунду зависает над металлической ручкой.

Мы с Андреем не виделись лицом к лицу с того дня, как подписали развод.

Вроде бы чуть больше полугода, а ощущается, как будто минимум лет десять.

Я знаю, что Андрей не из тех людей, кто плюнет мне в лицо, потому что до него дошли слухи — ведь дошли? — что я теперь с его лучшим другом. Но все равно не по себе.

Считаю до трех, но уже на «два» плавно толкаю белую дверь.

В палате тихо, пахнет свежим постельным бельем и йодом.

Андрей лежит на высокой травматологической койке.

Он кажется огромным, слишком большим для этого стерильного пространства. Правая нога упакована в шину, на левом виске наливается сочный багрово-фиолетовый синяк со ссадиной, а больничная футболка ему явно мала размера на два.

Я замираю, подавляя улыбку, потому что впервые вижу Андрея Татаринова не всесильным железобетонным титаном, а простым, слегка смущенным мужчиной.

— Гутен таг, Гулливер, — обозначаю свое присутствие, и Андрей, на секунду замерев, поворачивает голову.

Он смотрит на меня несколько долгих секунд, словно пытаясь осознать, живая ли я или просто плод его воображения. Такие совпадения можно смело отнести к погрешности, но сейчас как раз тот случай, когда мне, несмотря на жуткую неловкость, кажется, что мы оба не просто так оказались в этой точке. Хотя лучше бы Андрей был в ней без этого ужасного синяка и проблем с ногой.

Я пытаюсь и не могу вспомнить, было ли за шесть лет нашего брака такое, чтобы он загремел в больницу с чем-то серьезным, но максимум, что приходит на ум — пара простуд, каждую из которых Андрей буквально перенес на ногах. Он совсем не относится к тем мужчинам, которые при температуре тридцать семь пишут завещание и лезут в умиральную яму.

Андрей медленно приоткрывает губы, на скулах, «подсвеченных» огромным синяком, мечутся бледные тени немого изумления. И легкого стыда — он терпеть не может слабость.

— Юла...? — Его голос звучит сухо, с треском, как будто он несколько лет не пользовался газовыми связками. — Ты... как здесь оказалась?

Я делаю шаг вглубь палаты. Дверь за моей спиной с мягким кликом закрывается, заставляя зябко повести плечами.

Для паники, а тем более для страха нет ни единого повода — это же Андрей Татаринов, он никогда в жизни не позволил бы себе ни единого плохого взгляда в мою сторону. Просто... нам обоим как будто одинаково не по себе.

— У меня встреча с баварскими дистрибьюторами моих новых подопечных, — я останавливаясь в паре метров от его койки. — Мне позвонили из «Шарите», сказали, что у тебя сложный перелом. Я бы приехала быстрее, но на улице льет как из ведра, и...

Делаю жест рукой, как будто имею ввиду все остальные сложности, даже если не могу больше назвать ни одной.

Андрей морщится от неловкости, закрывает глаза и на секунду прикладывает тыльную сторону ладони к лбу.

— Черт... Черт, прости, Юла, — бормочет сквозь стиснутые зубы и его мощные плечи вздрагивают от досадливого вдоха. — Я просто не переписывал экстренные контакты после нашего развода. Забыл. Извини, что выдернул тебя с переговоров. Не нужно было приезжать, правда. Со мной все в порядке, обычные формальности.

Мои губы сами собой растягиваются в тихую, едва заметную улыбку.

Определенно, сегодня передо мной какая-то другая версия Андрея.

— Все хорошо, Татаринов. Твой номер, между прочим, тоже до сих пор в моем списке экстренных контактов. Мы были вместе шесть лет, некоторые вещи просто... остаются. Как ты себя чувствуешь?

— Фигня, — отмахивается он наконец, позволяя плечам расслабленно опуститься на подушку.

Даже не сомневалась, что именно так он и ответит.

Я расслабляюсь вслед за ним, подхожу ближе и поправляю ему подушку, чтобы сидеть было удобнее. На какую-то секунду или чуть больше наши взгляды оказываются почти на одном уровне: прошу его приподняться, а сама наклоняюсь чуть ниже, потому что проклятая подушка весит словно листовая сталь и приходится выжать максимум из своих рук, чтобы сдвинуть ее с места. Андрей ворчит, но когда ловлю его взгляд — он темный, немного печальный и прикован к моему лицу. Он словно точно так же видит другую версию меня и пока не понимает, как со мной взаимодействовать.

— Что случилось? — киваю на его несчастную ногу, разбивая затянувшуюся паузу. — Не разминулся с экскаватором?

— Просто вышел забрать заказ из ресторана, — фыркает Андрей, — и на меня налетел какой-то долбоёб на скутере.

— Всего-лишь на скутере? — не могу не пошутить.

— Сам в шоке, — подстраивается под мое веселье Андрей.

Вот так. Теперь лучше, да?

Дверь в палату плавно открывается, пропуская внутрь молодую медсестру — ее белая униформа выглядит так, словно она только что забрала ее из химчистки, не видно ни единой складки. Вот он — прославленный немецкий педантизм. Все-таки, Берн лучше.

— Герр Татаринов, через тридцать минут мы забираем вас в операционную для репозиции и фиксации. — Она белозубо улыбается Андрею, но даже ее профессионализм не в силах скрыть оттенок флирта на лице — Андрей слишком хорош. Рядом с ним сбоит даже персонал «Шарите».

— Да, спасибо, — суховато отвечает Андрей и снова поворачивается ко мне.

Я, немного подумав, присаживаюсь на край кровати.

— Тебе что-то нужно? Я привезу, пока ты будешь на операции.

— Я надеюсь, что вечером уже буду в гостинице.

— Ну, подстраховаться не будет лишним.

Он закатывает глаза, одними губами все-таки позволяя себе ругнуться: «нихуя».

Приходится снова спрятать улыбку.

— Ну и... что ты здесь делаешь? Уже скупил парочку немецких заводов, чтобы не размениваться на разовые комбайны и краны?

Простой вопрос, я всего лишь хочу как-то убить время ожидания и окончательно избавиться от натянутости. Но Андрей вдруг... слегка краснеет.

Этот железобетонный Гулливер, который голыми руками может разогнуть батарею и ворочает одним из самых крупных в Европе автопарком тяжелой техники — реально смущается, как будто я спросила что-то неприличное. И даже мажет ладонью по покрывалу, расправляя его до почти идеальной гладкости, пока взгляд скользит мимо меня, через плечо — к окну.

— Я тут... не из-за бизнеса.

В этих словах чувствуется настолько редкая, непривычная мальчишеская неловкость, что до меня мгновенно доходит суть. Ну конечно, с таким лицом он бы точно не говорил об очередном контракте или партии эксклюзивных запчастей.

Тут его кто-то ждет.

Я не лезу дальше, хотя и чувствую укол легкого любопытства.

Просто наслаждаюсь тем, насколько красивой и правильной стала наша новая дистанция, в которой я деликатно оставляю ему право на личную реальность, а он не лупит меня ею в лоб — а просто обозначает, как факт, что не застрял в прошлом и двигается дальше.

— А как дела у Ани? — снова переключаю тему, чтобы не смущать его еще больше. В последний раз его сестра обозначала свое присутствие в моей жизни примерно месяц назад — снова создала новый аккаунт, чтобы гадко откомментировать мою сторис с Даном. Я даже не стала вчитываться, просто сразу заблокировала.

Андрей расслабленно выдыхает, благодарный за эту негласную пощаду.

— Анька взялась за голову. Нашла хорошего психолога, занимается детьми, пытается выстроить душевный покой. Не знаю, насколько надолго все это затянется, но надеюсь, основной кризис уже прошел.

Судя по его интонации — то, что устраивала мне Аня, на самом деле только вершина айсберга. Из всех Татариновых она всегда была самой свободолюбивой, так что вряд ли сдерживалась ради душевного спокойствия Эльвиры Багировны.

Андрей просит воды, но когда протягиваю ему стакан, снова ненадолго подвисает.

И я подвисаю вместе с ним, когда понимаю, что он видит кольца на моем безымянном пальце. И если бриллиант еще можно как-то обтекаемо истолковать, то второе кольцо точно не оставляет разночтений о своем предназначении.

— Вышла замуж? — тихо, без единой капли злости или желчи, спрашивает Андрей.

Наверное, для него это слишком быстро.

Наверное, это действительно так, потому что мы развелись в июле, а в феврале я уже стала женой Малинина. Андрей знает, что то, что между нами закрутилось, родилось не на следующий день после того, как я «упорхнула из семейного гнезда», но мне все равно немного больно из-за того, что для меня это было закономерным развитием, а для него, возможно — слишком быстрым обесцениваем наших шести лет.

Но стыдиться своего нового статуса я тоже не собираюсь — у меня даже мыслей таких нет.

Просто это еще одна сложная грань, которую нужно переступить.

— Да, — я не прячу руку, наоборот — прокручиваю кольцо, впитывая кончиками пальцев его успокаивающую шершавость. — Несколько дней назад. Перед вылетом. Просто расписались и все.

— Поздравляю, Юла, — говорит он после непродолжительного молчания. Без намека на иронию, скорее даже с теплом. И нотками то ли грусти, то ли меланхолии — и то, и другое я так редко видела в нем на протяжении нашей семейной жизни, что сейчас, к стыду своему, не могу нащупать разницу. — Малинин — счастливый придурок.

— Вернемся к этому разговору через год, — делано поднимаю глаза к потолку, — когда он увидит, какой мегерой я бываю из-за следа от зубной пасты на раковине!

Это шутка.

Даже если бы Дан не был чистюлей, я простила бы ему даже пресловутые разбросанные по всему дому носки.

Потому что... Одним мы никак не можем простить то, что у других даже не замечаем.

В этом вся разница.

— Юла, слушай, я хотел... — Андрей поджимает губы, хмурится, становясь привычно знакомым — с таким же точно выражением лица он и раньше заводил разговоры, в которые вкладывал сложные для себя признания.

Но я, примерно понимая, что именно он собирается сказать, его опережаю.

Говорить об этом должна я.

— Ты не виноват, Татаринов, — возможно, начинаю слишком резко, без подготовки, но именно сейчас совсем не хочется прилизывать слова. Шесть лет форы дают право говорить без купюр и красивых формулировок. — Абсолютно ни в чем не виноват.

— Я каждый день пытаюсь себя в этом убедить, но у меня, если честно, хуево получается, — сознается он. — Думаю, что надо было купить тебе другую машину. Надо было самому возить или может... не знаю, просто... быть на шаг впереди и...

— Машина тут совершенно не при чем. — Я хотела ту «Теслу» как полоумная, я ее обожала, Дан пригнал ее на мой предыдущий День рождения, и я бы скорее отдала весь свой гардероб, чем пересела бы на что-то другое. Не в тот раз, не тогда. — И ты все делал правильно. Боже, я не знаю мужчины, который бы сделал для брака столько, сколько делал ты. Просто... я не твой пазл.

Он сводит брови.

Не от злости или раздражения.

От боли.

Час назад чокнутый «шумахер» на скутере чуть не отправил его на тот свет, но по-настоящему больно ему делаю я.

Андрей открывает рот, пытаясь чем-то возразить — или, может, успокоить — но я упрямо качаю головой, позволяя себе впервые до него дотронуться — накрыть большую горячую ладонь своими прохладными пальцами. Андрей в ответ слегка их сжимает.

— Я любила тебя, клянусь. Искренне, так, как только умела любить в то время. Ты же такой... да как тебя вообще можно не любить? — всхлипываю, чтобы немного разбавить градус драмы. — Просто тебя нужно было любить как-то иначе. Чтобы ты... не знаю, может быть, не только дарил крылья, но и умел летать сам? Мы оказались... красивыми деталями, Татаринов, но от совершенно разных половинок. Наша трещина — не твоя ошибка. Ни разу не была твоей. Заруби себе это на носу.

— Узнаю Юлу — дай только волю покомандовать, — усмехается он, поглаживая большим пальцем кожу возле моего обручального кольца. А потом мягко, но выразительно отпускает ладонь — и я возвращаю ее на край шершавой простыни.

— Я не жалею ни об одном дне, который мы провели вместе, Татаринов. Ни об одной минуте. Ты дал мне невероятно много. Больше, чем я смогла удержать. — Мне хочется, чтобы и он ни о чем не жалел, но просить об этом — слишком большая наглость, поэтому я добавляю, уже шепотом, изображая маленький вредный заговор: — Только не задирай нос, пожалуйста.

— Юлька! — Он смеется, громко и заразительно. Откидывает со лба темные пряди и с улыбкой говорит: — Если бы мне предложили вернуться в прошлое и не брать тебя в жены... да хрен там плавал, Юла. Взял бы. Ничерта не хочу переписывать ни одну минуту нашего прошлого, потому что ты все равно была лучшим, что случилось в моей жизни. Так что...

Нас снова перебивает медсестра — на этот раз уже с транспортировочной кушеткой и парой санитаров.

Что? Полчаса уже прошли?

Они работают быстро и слажено, хотя Андрей чуть ли не зубами скрипит из-за вынужденной беспомощности. Если бы этот момент не был для него таким некомфортным — точно сняла бы на видео и переслала в архив для его потомков, настолько мило ворчливым он сейчас выглядит.

— Я подожду тебя здесь, Андрей, — провожаю их до двери. — Скоро прилетит Дан... ты не будешь против, если он... тоже тебя навестит?

— Неа, — соглашается он. — Выпишу ему братское наставление в семейную жизнь. Профилактическое. И, Юла... тебя уже можно поздравить или ты снова боишься сглазить и шифруешься?

Я замираю в легком замешательстве, не совсем понимая, о чем он говорит.

— Ты все время кладешь ладонь на живот, — Андрей с улыбкой показывает взглядом на мою фигуру и я действительно держу руку на животе, и это произошло — и происходит — неосознанно. Дан тоже обратил на это внимание — сказал, что я, как настоящая тигрица, уже оберегаю нашу крошечную Вселенную. — Я подумал, что, наверное...

— Ты правильно подумал, — вот теперь моя очередь немного краснеть. — У нас случилась... м-м-м... «медицинская аномалия».

Андрей смотрит на меня несколько неестественно длинных секунд.

Смотрит с теплом человека, который искренне рад за ту, которую когда-то очень сильно любил.

Может быть, до сих пор немного любит.

По тихой привычке.

Как и я, по-особенному, с легкой грустью «долюбливаю» его.

Не как свой пазл, а как шесть лет, которые заслуживают только самых теплых воспоминаний.