Глава тридцать девятая: Андрей
Тяжелая, мутная тишина, в которой я плаваю, кажется, бесконечность времени, медленно рассеивается.
Я с трудом размыкаю веки, и первым делом упираюсь взглядом в бежевый стерильно-чистый потолок с длинными матовыми светильниками. Во рту — сухо как в пустыне, язык еле ворочается, а губы словно запечатаны сухой коркой. Ниже пояса тела почти не чувствую: спинальная анестезия все еще держит ноги в плотном ватном неведении, превратив их в две чужие деревянные колоды. Только где-то в глубине правой голени, пробиваясь сквозь наркозный туман, настойчиво и глухо пульсирует тупая, тяжелая боль.
Правая нога в плотном гипсе подвешена на специальном травматологическом блоке.
Забавная конструкция. Никогда не думал, что впервые свои конечности буду выставлять на показ в лучшей клинике Берлина.
Я делаю глубокий вдох, прочищая легкие — а заодно и голову — и слегка поворачиваю голову на подушке.
В глубоком кожаном кресле у окна, развалившись и вытянув ноги, сидит Дан.
Мой лучший друг (бывший или как-то иначе?) и почти брат выглядит взъерошенным и уставшим. На нем слегка помятая серая футболка с надписью на английском, которая сообщает, что он женат, джинсы и кислотно-зеленые кроссовки. Через спинку кресла перевешан кожаная куртка. Он смотрит в окно и задумчиво крутит в руках пластиковый стаканчик с кофе из автомата. На его безымянном пальце точно такое же матовое черненое кольцо как и у Юлы.
Я на несколько секунд подвисаю, привыкая к этой картинке. Я терпеть не могу больницы и болеть, а в «Шарите», несмотря на высокий стандарт качества, все равно стоит типовой для всех клиник запах антисептика. Юла принесла с собой запах своих духов — легкий, с намеком на «послевкусие» выглаженного очень горячим утюгом белья, а Дан — запах дождя. Но не берлинского, идущего за окном, а как будто из дома.
Может быть, он реально недавно прилетел?
Малинин наконец почувствовал мой взгляд, поворачивает голову.
Мы смотрим друг на друга и какое-то время молчим. «Разговариваем» глазами, как два мужика, которые прошли через общий ад, деля одну жизнь, одну женщину и двадцать пять лет прошлого.
— Ожил, гонщик? — с намеком на веселье, выдыхает Дан. Чуть криповато ухмыляется, но в глазах вспыхивает отчетливое глубокое облегчение. — Я думал, ты решил здесь застрять до весны. Немецкие медсестры слишком хорошо за тобой ухаживают?
— Иди ты нахер, Малинин, — из-за остатков обезбола и сухих голосовых связок, с трудом узнаю собственный голос. Сейчас звуки, вырывающие из моего рта, сильно похожи на скрежет ржавых дверных петель. Пытаюсь сглотнуть, но в горле совсем нет слюны. — Дай... воды.
Малинин тут же поднимается с кресла, двигается быстро и уверено, протягивая мне стакан, в который даже заботливо вставил трубочку. Еще и затылок мне придерживает, потому что башка реально как будто весит тонну. Ждет, пока напьюсь и помогает уложить голову обратно на подушку. Влага во рту мгновенно возвращает способность нормально соображать.
— Врач уже был? — провожу языком по губам, смачивая их, чтобы избавиться от противной липкости. — Когда меня выпустят?
— Точно не сегодня, — Дан снова разваливается в кресле. — Врач был, сказал, операция прошла идеально. Кость собрали, спицы поставили, через пару дней заставишь немецкий персонал плясать под свою диктовку.
Пару дней?
Да за что, блядь...
Мысли постепенно раскладываются по полочкам.
Мы с Джи-Джи еле нашли окно, в котором у нас совпали графики, я прилетел в Берлин — и оказалось, что мы разминулись в аэропорту буквально на час, потому что ее срочно вызвали в Мюнхен на однодневную конференцию для машиностроительного холдинга, где она должна будет переводить с английского, французского и даже с китайского. Контракт горел, деньги предложили просто чумовые — отказываться было бы глупо. Мы созвонились примерно через пару часов и я минут тридцать успокаивал ее по телефону: нет, домой я не улечу, да, я ее дождусь и просто погуляю по Берлину, пока она будет рушить языковые барьеры на благо немецкого машиностроения.
Погулял, блядь, на свою голову.
Ей-богу, лучше бы заказал еду в номер и тупо выспался.
Еще и натупил жутко, когда она прислала короткое сообщение с фото своих ног в коротком платье и с краем резинки от чулок, с припиской, что ей категорически не хватает там ощущения моей руки, и что спит и видит, как я снова зажму ее к стене и потрахаю стоя — ей это очень нравится, говорит, что просто улетает от того, какой я большой. Пришлось покаяться, что ебля стоя отменяется, и в ответ на фото ее ног прислать свою — в шине. Вот спрашивается, нахера сказал? Единственное объяснение — на тот момент мне уже сделали пару уколов и, возможно, какой-то из них превратил мои мозги в кисель. Она, естественно, оборвала мне телефон, пообещав прилететь ближайшим же рейсом, как только освободится.
Я перевожу взгляд на Дана.
Хочу спросить, где Юла, но он заговаривает первый:
— Я ее в гостиницу отправил — пусть выспится. Она со своими швейцарцами сейчас зашивается. Так что, — он делает глоток остывшего кофе и морщится, — нянчить тебя буду я. Порнуху привезти?
— Иди нахуй, — еще раз его посылаю. Беззлобно.
В голове снова вспыхивает образ Юльки и отголоски нашего разговора перед тем, как меня забрали в операционную. Даже сейчас, когда наркоз «сожрал» ощущение как минимум половины собственного тела, я до сих пор отчетливо чувствую ее прохладные пальцы в своей ладони. И ровно бьющийся пульс возле самого запястья.
Я иногда представлял, как мы встретимся. Не пытался ничего такого подстроить, просто... время от времени в голову закрадывалась вольная фантазия на тему. И каждый раз, даже воображаемая встреча обжигала мои кишки токсичным ядом ревности.
Но когда она, реальная, оказалась там, где я меньше всего ожидал ее увидеть — оказалось, что в душе штиль. Грустный, болючий, но штиль.
— Поздравляю, Малинин. — Слабо, но почти искренне улыбаюсь. — С женитьбой. И с... ну, ты понял.
Не хочу говорить не потому что болит — болит, конечно — а как-то, черт его знает... боюсь, чтобы с Юлой снова чего-то не случилось. Хотя, где-то за ухом зудит, что теперь с ней все будет хорошо. Что некоторые вещи в жизни случаются, потому что должны. Что, если бы нас с Юлькой связывал общий ребенок — сейчас все было бы намного сложнее. А так...
Дан замирает. Его пальцы сжимаются, продавливая пластик кофейного стаканчика. Во взгляде появляется сначала настороженность защитника, готового, если что, загрызть за свою женщину. И только когда понимает, что я не собираюсь говорить ничего поганого, снова расслабляет плечи. Только теперь лыбится с легким шоком того мелкого пацана, которого я когда-то отбил у старшеклассников и привел к себе домой.
— Ю проговорилась? — переспрашивает, тряхнув головой.
— Я сам заметил. Она все время живот трогает. — Она всегда всех защищает, даже если это неочевидно.
— Ага, — по лицу Малинина растекается широкая, довольная лыба, — постоянно. Даже во сне уже. Такая маленькая тигрица стала и еще, прикинь...
Его слова теряются в грохоте распахнувшейся почти настежь двери.
— Mein Gott, Andrey! — громкий, сорванный от паники женский голос буквально разрезает нашу брутальную мужскую болтовню.
В палату ураганом влетает Гретти — ярко-желтая куртка распахнута, из-под забавно съехавшей на бок забавной вязаной шапки с крупным помпоном выглядывают растрепанные светлые пряди. И она все еще тащит за собой маленький дорожный чемодан на колесиках.
Она даже как будто не замечает сидящего в кресле Дана — сразу впивается в меня рассерженными синими глазами.
Бля, аж яйца чего-то поджались.
Ну все, Татаринов, тебе пизда.
— Du idiot! Ты сказал, что у тебя просто ушиб! — на смеси немецкого и английского кричит Джи-Джи, бросая чемодан прямо посреди палаты, в три шага преодолевая расстояние до моей кровати и запуская пальцы мне в волосы. — Я чуть сердце из-за тебя не потерять, idiot!
Я все-таки немного отвык от того, что женщины набрасываются на меня с такой яркой смесью эмоций — живой, сумасшедшей, которая буквально просачивается мне в мозг через прохладные пальцы Джи-Джи.
А еще нос щекочет ее запах — мороз и персики, которыми она умудряется пахнуть постоянно, даже в феврале. Он мне нравится своей сладостью, хотя раньше ничего подобного за собой не замечал — Юла предпочитала крайне спокойные, почти незаметные ароматы, а мой немецкий «просто секс» иногда пахнет, как фруктовый отдел супермаркета. И меня не воротит, наоборот…
Я пытаюсь сглотнуть слюну — и поэтому жутко торможу, не в силах остановить очередную волну паники, которую она на меня обрушивает.
— Du bist ein сумасшедший! — выкрикивает Гретхен, а я реально плавлюсь, как по-сумасшедшему она мешает слова сразу из трех языков. — Ты обещал мне просто спать и гулять! Какая к черту «маленькая трещина»?! Ты здесь… висишь на… хуйня… веревках!
Господи.
Я отчаянно кусаю губу, чтобы не засмеяться, и не обидеть ее заботу. Но это крайне сложно, потому что ругается она — никогда не думал, что скажу это — крайне мило. Кажется, прямо в эту минуту у меня начинает формироваться новый сексуальный фетиш.
Гретти, воспользовавшись тем, что я замер и не отсвечиваю, склоняется ближе.
Целует — резко и отчаянно впиваясь в губы. И размазывает по моему подбородку влагу со своих щек. Ну блин, а реветь-то зачем? Я же живой, ну подумаешь, побуду чуть-чуть калекой и минус одна поза, и…
Сказать что-то из этого не дает только присутствие в плате третьей пары ушей.
— Warum?! — Джи-Джи снова порывисто отстраняется и с размаху, хоть и очень бережно, шлепает меня ладонью по плечу. — Еда можно заказать в номер! Ты — овца!
— Баран, — поправляю на автомате, и изо всех сил прикусываю щеку.
Не ржи, Татаринов, не дай тебе бог заржать и все испортить!
Я, мягко говоря, не привык, чтобы на меня повышали голос.
Тем более, чтобы надо мной дрожали, словно над мумией.
Но сейчас, впервые за кучу лет, чувствую себя абсолютно безоружно неспособным сказать хоть слово поперек. Я могу быть железной несгибаемой сволочью на переговорах, могу жестко продавливать каждый пункт в контракте, пока он не «заиграет» так, как это нужно мне, но в эту минуту я просто молча принимаю девчоночий гнев и кажется, чертовски довольно лыблюсь в огромные заплаканные голубые глаза.
Кстати, про слезы.
— Гретти… тихо. Все уже собрали, — неловко пытаюсь поймать ее мечущиеся по моему лицу ладони. — Операция прошла хорошо, я — ок. Врачи здесь отличные.
— Я сейчас сама все спросить! — Она упрямо поджимает губы, переводя дыхание и вытирая тыльной стороной ладони мокрую щеку с тонкой дорожкой потекшей туши.
Сзади раздается негромкая возня — и только теперь Гретхен, почувствовав, что мы здесь не одни, замирает и поднимает голову.
Малинин явно сдерживает ржач из последних сил — замечаю это по тому, как трет переносицу и как покраснела его шея. Даже не пытается скрыть, что с откровенным наслаждением наблюдает за тем, как эта маленькая немка устраивает мне взбучку.
Гретхен, оправившись от короткого шока, густо краснеет. Медленно осознает, в какую эмоциональную сцену втянула незнакомого человека и быстро стягивает окончательно съехавшую набок шапку, и выпрямляется, принимая более сдержанную позу.
— Entschuldigung… Простите, — лепечет на английском, смущенно отступая от моей кровати. Недалеко — ровно на шаг. — Я не заметить… А вы…?
Ее вопрос повисает в воздухе, заставляя нас с Даном обменяться взглядами.
Фигня вроде бы, но это ощущается словно внутри меня все это время тарахтела отвалившаяся деталь — организм без нее не сломался и продолжал без сбоев выполнять базовые задачи, но что-то фантомно беспокоило. А теперь это «что-то» становится на место — тихо, спокойно, без долгих исповедей, душных выяснений отношений и натянутых объятий.
— Это мой брат, Джи-Джи, — киваю на Дана и вижу, как его плечи медленно, но окончательно расслабляются на долгом выдохе, — Дан. Дан — это Джи-Джи.
Малинин медленно поднимается с кресла, протягивает Гретхен руку и они обмениваются легким приветственным рукопожатием.
— Привет, ураган Джи-Джи — У Дана отличный английский с почти полным отсутствием акцента, который Гретти тут же начинает нахваливать. А потом спотыкается и благодарит, что он здесь. — Если надо будет надрать ему уши — обращайся.
Гретхен облегченно, но все еще немного подозрительно вздыхает, возвращая взгляд на меня.
— Я все равно идти к доктору Вагнеру, — упрямится, снимает безразмерную куртку и оставляет ее на свободном кресле. — Мужчинам нельзя верить, когда они говорят про свое здоровье. Вы всегда говорить «все нормально»… а потом у вас отваливается нога! Я вернусь через десять минут!
Она еще раз строго тычет в мою сторону пальцем, как будто я могу куда-то сбежать с этой культей вместо конечности, и выходит из палаты в коридор.
Как только дверь за ней закрывается, Дан не выдерживает и от души хохочет, качая головой.
— Ну ты, блядь, даешь, Татаринов… — Он становится в ногах моей койки, опираясь на спинку руками, глядя на меня, как на музейный экспонат. — Трясешь стариной на немецких курортах? Где ты ее нашел? Она же из тебя уже веревки вьет.
— Тебя, что ли, в третий раз послать? — ворчу исключительно для вида.
— Ладно, — Дан поднимает руки, капитулируя. Он никогда не лез в душу, если я давал понять, что не намерен обсуждать какую-то тему. — Ну, я так понимаю, ты под надежным конвоем. Проверку ураганом твой доктор Вагнер вряд ли пройдет без потерь, так что я, пожалуй, на всякий случай отвалю.
— Давай, вали, — киваю на дверь.
— Ты, кстати, домой когда планируешь? — Малинин натягивает куртку, но прежде, чем уйти, подходит на расстояние вытянутой руки.
— Недели через две, наверное. Когда кости немного схватятся и с меня снимут эту херню. Дан?
— М-м-м?
— Хоть раз обидишь Юлю — я тебя убью. — И чуть с нажимом добавляю: — Я нихуя не фигурально выражаюсь, Малинин.
— Если так случится, что у меня поедет крыша и я сделаю ей больно — очень, блядь, надеюсь, что ты меня закопаешь без суда и следствия, — так же с нажимом отвечает он. И осторожно уточняет: — Спишемся, Татаринов?
— Спишемся, Малинин, — дергаю уголком рта, типа, улыбаясь.
Дан тянет ладонь — я в ответ обхватываю его своей клешней. Крепко, до хруста суставов.
То, что мы не сказали друг друга словами — договорило рукопожатие.
Возможно, до «как раньше» слишком далеко — или «как раньше» больше никогда не случится — но я хочу поставить здесь точку.
Разрешаю прошлому занять правильное уважительное место в музее памяти.
А освободившееся место, пожалуй, можно начать заполнять чем-то…
Мою мысль гармонично продолжает стук двери и Гретти, которая снова вносится в палату и правда как ураган. В глазах больше нет паники, зато в руках у нее два стаканчика с чаем — и я даже отсюда слышу, что она где-то раздобыла дольки лимона.
— Доктор Вагнер сказать, ты будешь ходить где-то через месяц.
— Да блядь… — Я искренне трублю как раненый слон.
Она хихикает, присаживается на край кровати и дает сделать пару глотков.
Потом ставит стаканчики на тумбу и долго пристально изучает взглядом мою ногу, мой живот, грудь, лицо — и обратно. Что-то мне подсказывает, что несмотря на все еще взволнованное выражение лица, она уже планирует что-то из разряда тех «веревок», про которые пошутил Дан.
— Я тебя не пустить домой, — выдает так, словно одного ее желания для этого достаточно.
— Зачем тебе инвалид? — чуть приподнимаю бровь.
— Ты точно овца… — Она прикусывает губу.
— Баран, но не суть.
— Я отменила все свои переводы на следующих две недели, — Гретти мягко, по-кошачьи, забирается на кровать мне под бок, стараясь не задеть и не потревожить проклятую ногу. Хорошо, что мои руки в полном порядке и я могу ее обнять. — Когда доктор разрешит — я забирать тебя к себе — взять тебя в заложники, мой ББ.
— Отличный план, — не могу не пошутить.
— Где Банни? — это она так называет Шлагбаума.
Я не планировал задерживаться в Берлине надолго, поэтому нанял для него котоняню.
Гретти категорически против и быстро озвучивает план, как можно перевезти кота сюда. Честно говоря, я уверен, что мое отсутствие, даже месячное, Шлагбаум или вообще не заметит, или отнесется к нему примерно как «слава богу, этот кожаный больше не мельтешит у меня перед глазами», но… кто я такой, чтобы становиться на пути у грандиозных планов Гретхен?
— Джи-Джи, слушай… я не маленький, серьезно. — Сжимаю ее плечо чуть крепче, пытаясь удержать на месте, но она уже переворачивается и снова хмурится мне в лицо. Я, блин, аж сглатываю — может, ну его… изображать непотопляемый «Титаник», раз она так злится? — Ты не обязана рисковать карьерой, если…
— Du idiot… — снова повторяет она и закатывает глаза. — Ты серьезно?
— Эм-м-м… — Мне нужна минута, чтобы положить на вторую чашу весов перспективу провести этот месяц в компании гипса, но без Гретти. — Нет, если честно, просто хочу быть хорошим парнем.
— Ба-ран, — на этот раз правильно говорит она, снова выкручивается, и на этот раз усаживается передо мной на колени, подогнув одну ногу под бедро. — Я хотеть новый договор, ББ.
— Я тоже, — охотно соглашаюсь.
— Никаких свободных отношений, — она звонко щелкает пальцами в воздухе, и я почти чувствую запах тлеющей бумаги с надписью «секс без обязательств». — Я хотеть тебя… насовсем. Только я — у тебя, — тычет пальцем сначала в меня, потом — в себя. — Только ты — у меня. Я согласна подумать про переезд примерно через полгода. Но я католичка, так что…
— Без проблем. — Забрасываю одну руку за голову, чуть прищуриваясь. — Обсудим все пункты, Гретти?
Блядь, петь охота.
I just died in your arms tonight…