Глава пятая: Юля

— Сердцебиение ритмичное. Сто сорок два удара в минуту. Слышите? — Елена Викторовна едва заметно улыбается, водя датчиком по моему животу.

Я замираю, боясь даже вздохнуть. Этот звук — быстр\ый, четкий, похожий на топот крошечных ножек по мостовой — заполняет кабинет, вытесняя из головы все остальное. Капризный парижский парфюмер, которого я обхаживала четыре дня в Латинском квартале, бесконечные правки по дизайну флаконов... Все это вдруг кажется мелким и неважным по сравнению с пульсирующей точкой на мониторе.

Четырнадцать недель. Мы перешагнули критическую отметку.

— Так… быстро, — мой голос звучит тускло, потому что горло перехватило от спазма. Хочу чувствовать облегчение, но пока не получается. — Так должно быть? Я имею ввиду — это не слишком быстро?

— Все абсолютно в пределах нормы, без патологии.

Елена Викторовна улыбается, излучая поддержку и терпение. В нашу первую встречу я выложила все как на исповеди — и про свой выкидыш, про который узнала уже постфактум, и про страхи, что подобное может повториться. Андрей не знает, но пару раз за тот год, когда мы пытались зачать, я ходила в больницу и сдавала анализ крови — боялась, что мои идущие день в день месячные, снова что-то от меня скрывают. Не верила отрицательным тестам и не верила своим ощущениям.

Я смотрю на экран, где в черно-белых тенях угадываются очертания чего-то, что скоро станет полноценным человечком.

— А когда можно будет узнать пол? — спрашиваю, пока Елена Викторовна помогает вытереть гель с моего живота и я, свесив ноги с кушетки, поправляю свитер.

— По графику следующее УЗИ у нас через шесть недель — думаю, можно будет попытаться посмотреть. — Пишет что-то в моей карте и добавляет: — А вы хотите узнать сразу? Без гендер-пати?

Мысль о том, чтобы узнать пол ребенка в толпе людей, под крики и улюлюканье, а потом еще и терпеть бесконечные обнимания и поздравления, вызывает у меня неприятную дрожь вдоль позвоночника.

— Я бы хотела сразу. Мы с мужем не хотим устраивать из этого события балаган.

Одергиваю брюки, мельком глянув на себя в зеркало — четырнадцать недель, а живот до сих пор никак не изменился. Хотя вряд ли бы та маленькая точка на экране могла как-то существенно повлиять на мой внешний вид. Сейчас вообще тяжело представить, что через несколько месяцев я перестану влезать в абсолютное большинство своей одежды.

В Париже я заглянула в бутик для будущих мамочек. Там все было такое стильное, не похожее на мешки и чехлы на «Боинги», что хотелось скупить половину полок. Но… я вышла оттуда с пустыми руками — решила на бежать впереди паровоза.

После выкидыша стала — смешно сказать — жутко суеверной.

Воспоминания о том дне до сих пор отзываются фантомными реакциями тела — странной тяжелой липкостью внизу живота и металлическим запахом крови. Я даже не знала, что беременна — цикл не прерывался, я работала по восемнадцать часов в сутки, пила много кофе и считала, что небольшая слабость — это просто износ организма. Когда меня привезла «скорая», врач в приемном покое смотрел на меня с каким-то странным сочувствием. «Выкидыш из-за патологии развития, на таком сроке это бывает, организм сам отторгает нежизнеспособное», — сказал тучный мужчина с большими волосатыми руками, почему-то похожий на мясника, который жил через дорогу от дома моей бабушки. Практически каждую неделю он кого-то забивал и даже когда переехала к Андрею, еще очень долго не могла отделаться от постоянного свиного визга в голове.

Нежизнеспособное.

Тело, которое всегда слушалось меня беспрекословно, которое я тренировала до седьмого пота, оказалось… бракованным.

— Юля, посмотрите на меня. — Елена Викторовна поправляет очки, глядя на меня почти что-то по-отечески. — У вас все хорошо. Плацента в норме, тонуса нет. Вы — здоровая женщина, а не медицинский случай из учебника. Я знаю, что вам страшно, но сейчас ситуация совершенно другая.

— Я просто хочу быть уверена, что ничего не испорчу. — Что я не бракованная и что моему ребенку во мне хорошо. — Я летала в Париж на этой неделе. Много ходила, встречалась с большим количеством людей. Это не опасно?

— Если вы чувствуете себя хорошо — гуляйте, работайте, летите хоть на Луну. Главное — без фанатизма. Организм сам скажет, когда пора остановиться. Пока он молчит — радуйтесь жизни.

— И еще мы с мужем… У нас активная половая жизнь. — Я не из тех женщин, кто стесняется обсуждать такие вещи. — Это никак не может повредить ребенку?

— На здоровье, — широко улыбается она.

Андрей с первого взгляда покорил даже ее. Как и вообще всех женщин вокруг. Если бы не железобетонная уверенность в себе, понятия не имею, как бы я выжила в мире, где каждая вторая женщина мечтает залезть к нему в штаны.

Я выхожу из клиники в прохладный осенний воздух, ощущая себя так, словно вешу на несколько килограммов меньше и сразу пишу своей помощнице, чтобы на всякий случай забронировала мне билеты на еще одну парижскую командировку — через десять дней. Рено Фо не говорит ни да, ни нет — напускает на себя пуху и набивает цену. Причитает, что его имя имеет определенный «стилистический окрас» и прежде чем втягиваться с коллаборацию с «замогильным брендом» ему нужно как следует подумать. Но в следующую поездку я его дожму — или я не Юлия Татаринова.

Останавливаюсь около машины и прежде чем сесть в салон, набираю Андрея. Муж улетел на два дня на важную выставку строительной техники и мы с ним буквально разминулись в воздухе. Я соскучилась так сильно, что понятия не имею, как проведу эту ночь дома в пустой постели.

Он отвечает после третьего или четвертого гудка — на заднем фоне слышу грохот музыки и иностранную речь.

— Я тебя ни от чего важного не отвлекаю, Татаринов? — чуть-чуть поддеваю, чтобы сказал, что я — важнее всего на свете. Он и так это скажет, но мне хочется прямо сейчас.

— Ты у меня номер один, жена, — слышу в его голосе тонну тепла, под которой все равно проступают оттенки усталости. — Как прошло? Что сказала Елена Викторовна?

Память на имена и лица у него, конечно, феноменальная.

— Все хорошо, ребенок в порядке. Мне официально дали разрешение прессовать француза и трахаться. Так что на вашем месте, Андрей Павлович, я бы поторопилась домой.

Сразу, как вернулась из аэропорта и отмокла в родной ванной — для меня это своего рода ритуал «переодевания» в домашний режим — сделала Андрею парочку провокационных голых себяшек, и получила то, что помогло мне расслабиться — плюс два новых дикпика с бонусом в виде красивого кубикового пресса и, покрытой легкой волосатостью, мужской груди. Я реально отношусь к тому проценту женщин, которые не смотрят в соцсетях всяких фитнес-красавчиков, потому что у меня под боком есть собственный. А Андрей умеет даже в общественном туалете сделать такие горячие фотки, что мы любим пошутить на тему онлифанса, как запасного варианта заработка, если вдруг его бизнес прогорит.

— Ты все-таки засранка, Юлия Леонидовна. — Слышу сдавленный полустон-полувздох. — Вылет в девять тридцать, дома буду часа в два ночи.

— Попробуй только меня не разбудить. — Хотя вообще-то я пока не решила, возможно, поеду встречать его с рейса. — Люблю тебя, Татаринов.

— И я тебя люблю, жена.

Я еще минутку смотрю на погасший экран телефона, чувствуя тоску по нему, настолько сильную, что мозг начинает лихорадочно придумывать срочный повод перезвонить. Наверное, это еще один побочный эффект беременности — на седьмом году семейной жизни заново влюбиться в собственного мужа.

Словно почувствовав мои мысли — в последнее время у нас это синхронно работает в обе стороны — на телефон прилетает сообщение от Андрея: «Не вздумай ехать в аэропорт! Жди меня в кровати спящей и голой😈»

Улыбаюсь, пишу ему, что рассмотрю его предложение, и уже с совсем другим настроением сажусь за руль. Завтра день рождения его сестры и день, который я обвела красным в своем ментальном календаре. Подарок его сестре я уже купила — привезла из Парижа новинку известного парфюмерного бренда, которой, насколько мне известно, в наших краях еще нет и не предвидится в ближайшее время. Знаю, что в некоторых кругах дарить парфюм считается дурным тоном, но Аня — единственный член семьи Андрея, с которым у меня сложились почти что дружеские отношения, и в том, что этот аромат ей понравится, лично у меня нет никаких сомнений.

Намного сложнее с Эльвирой Булатовной, мамой Андрея. Мне кажется, лучшим и единственным подарком, который ее порадует, может быть только новость о нашем с Андреем разводе, хотя ничего такого она никогда вслух не говорила и в каждый наш приезд всегда улыбчива и приветлива. Все это только на уровне моих предчувствий и одного-единственного, случайно услышанного еще до свадьбы разговора. Из-за него мы с Андреем тогда чуть не расстались. Из-за него я тогда не справилась с управлением, выскочила на дорогу и…

Трясу головой, за шиворот выбрасывая из головы дурацкие воспоминания и завожу мотор. Напоминаю себе про план на день — купить что-то в подарок свекрови, сходить в бассейн и выспаться без задних ног. Чтобы пережить стихийное бедствие, которое Татариновы дружно называют «тихим празднованием в кругу семьи», мне понадобится весь внутренний резерв сил. Там, где мой муж подпитывается, словно батарейка, я чувствую себя курагой, из которой пытаются выдавить сок.

Я выросла в тишине. Бабушка-библиотекарь, внучка раскулаченных советами аристократов, считала громкий голос признаком дурного тона и делала выводы о людях, наблюдая за тем, как они пользуются столовыми приборами и салфеткой. Я жила среди книг, строгого соблюдения этикета, подчеркнутого снобизма и негласного правила: я должна быть лучшей, чтобы никто не мог упрекнуть меня в посредственности. Чтобы я ни в коем случае не стала такой же, как моя мать — женщиной, которая после смерти мужа отказалась ложиться в соседнюю могилу, а попыталась снова стать счастливой. Когда однажды бабушка приехала к нам и застала в доме постороннего мужчину, случился огромный скандал. Отношения между ними, и без того натянутые, превратились в затяжную холодную войну. В конце концов, бабушка стала чаще меня забирать, а мама — реже возвращать. Не было какого-то резкого перехода от того, что я живу с мамой, а потом — с бабушкой. Все случилось логично и само собой. Я даже почти ничего не почувствовала, когда в какой-то день мама приехала в гости и сказала, что познакомилась с прекрасным мужчиной, но он итальянец и зовет ее к себе. Она обещала, что как только обустроится — сразу же меня заберет. Но в итоге, через пару месяцев перестала даже звонить. Еще какое-то время присылала подарки на Дни рождения и праздники, но потом и эта хрупкая связь сошла на нет. Все, что я сейчас о ней знаю, ограничивается постами в соцсетях — у меня есть младшая сестра (ей около семнадцати, кажется, и она на меня абсолютно ни капли не похожа), моя мать живет в красивом огромном доме с видом на море и обо мне давно уже не вспоминает.

Что подарить свекрови я не очень представляю, потому что это тот случай, когда из рук другой невестки она возьмет горящие угли, а из моих побрезгует даже золотой короной. Но когда на глаза попадается красивый баннер о проходящей выставке хэндмейда, сворачиваю туда.

Она проходит прямо под открытым небом, в огромно павильоне выставочного центра, разделенным на сектора прозрачными перегородками. Я хожу между прилавками и стендами, разглядывая всякую всячину: пледы ручной вязки из толстых шерстяных ниток, глиняные чашки для заваривания чая, тапочки, украшения из грубо отделанных камней. Мимо стенда с разными благовониями стараюсь держаться подальше — на всякий случай. Пока перебираю красивые расписанные вручную платки, строю в голове план на выходные: во что буду одета, как справлюсь с неизбежными объятиями всей толпы родственников. Минимум человек двадцать взрослых и семеро детей. Господи.

Возможно, эти мысли меня расшатывают, а может дело в усталости после перелета, но я сворачиваю обратно, хотя впереди еще минимум половина. Возвращаюсь к стенду с украшениями из натуральных камней и ищу взглядом тот кулон из агата с маленьким натуральным отверстием в середине. Это похоже на идеальный подарок для Эльвиры Булатовны — не дешевка, но и не кричащая роскошь (она этого терпеть не может), и она точно никогда не сможет упрекнуть меня тем, что видела такое же на одной из своих многочисленных подруг или родственниц.

Уже тянусь за кошельком, когда откуда-то со стороны соседнего стеллажа раздается знакомый женский голос:

— Для меня это слишком ярко. Даже не знаю…

Вторящие ему женские голоса начинают наперебой нахваливать, что это абсолютно точно ее стиль.

Оля. Я эти интонации вечной готовности радоваться за весь мир узнаю из тысячи.

Только этого сейчас и не хватало — корчить радость от случайной встречи, обсуждать платки или что она там выбирает, и не дай бог, слушать о том, как у них с Даном все снова хорошо. Ни один, даже идеальный подарок для свекрови, того не стоит.

Медленно, на цыпочках, начинаю отступать назад, надеясь скрыться за стойкой с какими-то кованными садовыми украшениями. Еще шаг, еще один...

— Юля? Ой, Юль, это ты?

Боже, да ну за что…

Оля выходит из-за стеллажа, сияя доброй улыбкой Мюмлы [персонажи из книг и комиксов про Муми-тролля, написанных Туве Янссон] — никак не могу отделаться от этой ассоциации, хоть тресни. На ней простенький бежевый тренч, волосы собраны в небрежный хвост. Она выглядит такой непринужденной и настоящей, что на секунду мне становится стыдно за то, что моя ответная улыбка на девяносто девять и девять десятых процента состоит из притворной радости.

— Привет, — стараюсь казаться дружелюбной. Что еще сказать кроме этого — понятия не имею, без всякого преувеличения. Взгляд цепляется за тонкую цветастую ткань в ее пальцах. И правда слишком ярко и оранжево для ее оливкового подтона кожи. — Красивый платок.

Оля подходит ближе, щедро поливая меня искренней радостью от встречи. В мире, где я привыкла к конкуренции и постоянным скрытым мотивам, она похожа на аномальный островок простоты.

— Мне кажется, это не совсем мой стиль. — Возвращает платок обратно на прилавок, рядом с которым толпятся то ли ее подружки, то ли коллеги. Скорее второе — слишком уж большой разброс по возрасту и стилю.

— Возможно, стоит взять что-то более традиционное, — заставляю уголки рта растянуться еще шире.

— Ты просто… шикарно выглядишь, — Оля окидывает меня восхищенным взглядом. — Каждый раз, просто как будто с обложки, серьезно.

Я не знаю что сказать. Ну вот правда — что я просто надела то, что сочетается по цветам и фактурам? Оля не тот человек, которому я распахнула бы душу, рассказывая, что за умение всегда красиво выглядеть расплатилась детством, в котором вместо игрушек были старые журналы мод и бабушкино раздражение, если вдруг у меня верх не сочетался с низом. Даже в младшей школе.

Поэтому просто бросаю взгляд на часы — выразительно, чуть дернув рукой, как будто куда-то спешу. И когда открываю рот, чтобы вежливо попрощаться, она вдруг спрашивает:

— Юля, прости, это очень глупо и ужасно нагло, но… может, выпьем кофе? Я хотела поговорить. Насчет Дани.

Да, это глупо. Точно так же, как называть Малинина — Даней.

Но в этот момент у Оли такое лицо, словно мой отказ станет поводом для депрессии.

— А он что-то натворил? — спрашиваю на всякий случай.

— Нет… просто… — Она нервно теребит край волос, то заправляя его за ухо, то возвращая на место. — Я видела кафе через дорогу, может, пойдем туда?

— Хорошо, только куплю кое-что.

Пока Оля прощается с коллегами, забираю кулон и бросаю его на дно сумки.

Через дорогу действительно довольно уютное кафе, мы занимаем столик в глубине. Я беру лимонад без льда, Оля — капучино.

Несколько минут она пытается вести вежливую беседу, так что подстегиваю ее переходить к делу еще одним взглядом на часы. В чем она действительно хороша — так это в умении правильно понимать намеки.

— Это может показаться странным, что я вдруг решила поговорить об этом с тобой, но… — Оля нервно помешивает кофе, закручивая в центре чашки воронку из молочной пенки. — Вы с Андреем единственные его друзья, которых я знаю. Даня больше ни с кем меня не знакомит и даже с родителями, так что… Я просто хочу узнать, что он за человек. Чтобы… лучше его понимать.

Для начала перестань делать эти ужасные паузы.

Но кто я такая, чтобы учить жизни очередное несерьезное малининское увлечение?

Родители Дана — запойные алкоголики. С ними он давным-давно не поддерживает никаких контактов, и единственная семья, которая у него есть — это семья моего мужа.

Рассказывать об этом Оле я, разумеется, не буду. Как и комментировать, что очень наивно ждать от мужчины знакомства с его родителями и близким кругом друзей после того, как его трижды — или сколько там уже раз? — сдувало с горизонта ее жизни.

— Возможно, тебе лучше спросить его об этом напрямую?

— Да, конечно, да. — Она густо краснеет. В этот момент в ее внешности появляется что-то миловидное, что в девушках моего биологического вида, как правило, отсыхает годам к шестнадцати. Возможно, это одна из причин, почему Малинин за нее зацепился — она достаточно… экзотична в своей простоте. Но зацепиться и держаться — это очень сильно разные вещи, а я пока не вижу в идеальной округлой Оле ни одного крючка. — Прости, наверное, выгляжу жутко глупо сейчас.

— Что он натворил? — решаю извлечь из этой встречи хоть какое-то удовольствие и покопаться в его грязном белье.

Ставлю на то, что снова умотал в закат с чем-то пафосным на прощанье, в духе: «Я одинокий волк, а ты слишком чистая и невинная для меня». Для кого-то более интересного и значимого Малинин, может, и рассщедрился бы на индивидуальную отговорку, но с молодой глупенькой девочкой у него явно все по шаблону.

— Я не понимаю, что происходит! — неожиданно взрывается Оля. В глазах и в голосе — слезы. Ложка печально звякает, когда пытается устроить ее на краешке блюдца. — Он просто то появляется — и у нас все прекрасно, и я как будто в раю, а потом — пропадает… и все! Каждый раз одно и то же, и я уже не понимаю, что происходит и в чем я виновата!

Ну что, Юль, довольна? Вот оно тебе надо было — истерика влюбленной дурочки в обмен на секундное любопытство?

Делаю незаметный жест официантке и когда она подходит, прошу стакан воды.

Оля делает сразу несколько жадных глотков, берет салфетку, чтобы вытереть слезы — но снова начинает плакать. Боже, на такое я точно не подписывалась.

На самом деле уже сейчас мне хочется дать ей единственно верный в этой ситуации совет, но это будет точно добивание лежачего. Не настолько она мне не нравится.

— Я пытаюсь ему позвонить — но он просто не отвечает, — всхлипывает Оля, чуть успокоившись. — Пишу — не читает сутками, а когда читает — никак не реагирует! Когда предлагаю поговорить и разобраться в наших отношениях — просто… ну… у нас случается секс и…

— Он закрывает тебе рот, — подсказываю свой, более прагматичный вариант. Очень в духе Малинина — уходить от неинтересных разговоров.

Оля смотрит на меня огромными глазами, моргая несколько раз с видом человека, у которого только что случился срыв покровов. Господи, серьезно? Я думала в наше время ютуба и интернет-психологов всех мастей такие элементарные вещи девушки впитывают с молоком матери. Не хочется быть человеком, который скажет ей всем известную женскую мудрость: для здоровой девушки мужской игнор — повод его заблокировать, для раненой — повод влюбиться.

— Оля, прости, но я не очень понимаю, чем могу помочь в этой ситуации. — Правда не понимаю.

Не ждет же она, что начну его стыдить.

— Я подумала, что может… если ты с ним поговоришь, то… вы с Андреем его лучшие друзья и он всегда так…

А нет, все-таки ждет.

— Не имею привычки вмешиваться в чужие отношения. — Получается грубовато, но кто она такая, чтобы я с ней миндальничала? Моих подруг можно пересчитать по пальцам одной руки, но даже ради них я не стала бы творить подобную дичь.

— Я очень его люблю. — Гора салфеток перед учительницей растет с каждой минутой. — И я хочу, чтобы у нас все было хорошо. Я чувствую, что… между нами есть особенная связь.

— Возможно, тебе так только кажется. Потому что я с трудом представляю мужчину, который, находясь в особой связи с женщиной, игнорит ее звонки и без причины пропадает с радаров. Хотя знаешь, кое-что я могу тебе сказать — это точно не потому, что он женат.

Оля медленно перестает плакать, направленный на меня взгляд наконец становится осмысленным, даже слегка раздраженным. Ну конечно, она же хотела поболтать не для того, чтобы услышать, что ее ценность для Малинина примерно равна ценности дырки от бублика.

— Я выгляжу ужасно смешно, да?

— Отчаянно, — выбираю более мягкую формулировку. — Мне жаль, но я правда не знаю, чем могу помочь. У меня нет привычки лезть в отношения своих друзей. И советы раздавать я не люблю.

— Боже, мне вдруг стало так стыдно! — Оля и правда густо краснеет, покрывается пятнами и начинает суетливо комкать салфетки в один большой шарик. — Прости. Даже не представляю, каково тебе.

— Все хорошо. Но знаешь, мне правда нужно бежать. — Я молниеносно извлекаю из сумки купюру и оставляю на столе — номинала хватит заплатить и за обе чашки, и на чаевые.

— Юля, можно тебя попросить? — останавливает она, когда носки моих ботильонов уже смотрят в сторону двери.

— Да, конечно.

— Ты не могла бы не говорить Дане о нашем разговоре? Ему это, наверное, не очень понравится.

Зная Малинина — он над этим от души бы посмеялся.

— Без проблем, — пожимаю плечами и на этот раз бескомпромиссно иду к выходу. Даже если она снова меня окликнет — ни за что не повернусь.