Глава седьмая: Андрей

— Скажи, что у меня лицо не такое, будто меня везут на собственную казнь, — говорит Юля, прижавшись спиной к дверце машины, с видом человека, который и правда готовится принять несправедливую смерть.

Чувствую себя говном, потому что за шесть лет так и не придумал, как совмещать Юлькину нелюбовь к большим компаниям и собственную огромную шумную семью. Реально не представляю, что тут можно сделать. Не приезжать я не могу — это же моя семья, мои родители, братья и сестры, ну и да, бонусом, все их жены, мужья, дети и прочие близкие родственники. Приезжать без жены — дичь. А Юля за шесть лет ни капли не сдвинулась с мертвой точки в попытках как-то адаптироваться к тататриновскому шабашу. В том, что она очень упрямая и категоричная в некоторых вещах, есть свои плюсы, но и минусы — тоже.

— Я могу повернуть назад, Юла.

— Мы всего-то проехали две трети пути, — фыркает она. Издает сдавленный стон, сбрасывает кеды и забрасывает ноги мне на колени. — Меня спасет только массаж стоп.

Вообще-то после той аварии я до сих пор с опаской отношусь к тому, что она не пристегивается, а тем более — сидит вот так, напрочь игнорируя безопасность. Особенно в последнее время, когда выглядит еще более хрупкой, нося в себе целую маленькую жизнь. Но, кажется, сейчас это единственное, что может ее успокоить, а мы все равно уже свернули с основной трассы на ведущую в сторону поселка дорогу. Едем минут десять, а до сих пор не встретили ни одной машины.

Хищно улыбнувшись жене, кладу ладонь ей на лодыжку и начинаю поглаживать, чуть надавливая под коленом и ниже — у основания стопы. Там у Юльки какая-то эрогенная зона — моментально жмурится и начинает мурлыкать, нетерпеливо толкаясь пяткой, требуя больше.

— Ты знаешь, что Аня не пригласила Малинина? — говорит Юля, когда впереди уже виднеется ярко-оранжевая крыша двухэтажного дома моих родителей.

— Да? — С Даном в последние недели почти не пересекались: я был в разъездах, а его в принципе поймать нереально, если только сам не сунет под нос свою рожу. — Она же его фанатка.

— Ну, очевидно, прошла любовь — завяли помидоры.

Малинин в моей семье — свой в доску. Моя мать считает его названым сыном, а для нее это не пустой звук. Не представляю, что случилось, потому что думать какую-то хуйню — например, что он успел подкатить яйца и к моей младшей сестре — не хочется.

Я выруливаю «Ровер» к высоким кованым воротам. На площадку перед домом, под завязку забитую тачками, мы с Юлей реагируем каждый в своем стиле: она — морща нос, я — громким хохотом. А чтобы жена не дулась, подтягиваю ее к себе за ноги, так, чтобы упала мне на грудь, и зарываюсь пальцами в пахнущие чем-то очень вкусным волосы.

— Юлька, все хорошо, — трусь своим носом об ее, поглаживаю второй рукой спину, успокаивая и расслабляя напряженный мышцы. — План помнишь? Вручаем подарки, болтаем, обедаем, а потом десерт — и валим.

Насчет «десерта» — это наш условный сигнал, что обязательную программу мы откатали, а на произвольную решили забить.

Юла кивает.

На минуту на ее лице все-таки проступает паника. Это настолько редкое явление, что в такие моменты хочется сгрести ее в охапку и реально послать все нахер. Но жена тут же берет себя в руки, выкраивает коварную улыбочку и, опустив ладонь по моему животу, скользит ниже.

— Блядь, Юлька, трахну же прям в тачке, — завожусь с пол-оборота, когда пальцы выразительно поглаживают ширинку на джинсах. Кровь ударяет в пах меньше чем за секунду. — Прикинь, если кто-то увидит.

— Может быть, тогда нас перестанут звать в гости, как злостных нарушителей морали, — озвучивает свой хитрый план Юля. А потом целомудренно чмокает меня в щеку и первой выходит из машины, дав мне пару минут, чтобы справиться с эрекцией.

Хотя куда там. На ней короткое, в облипку, спортивное платье и глядя на маленькую, упругую, как мяч, задницу, я не представляю, как можно думать о чем-то еще, кроме желания ее нагнуть.

Но навстречу Юле, кроме Ани, уже несется орава детей и ее беспомощный, брошенный в лобовое стекло моей тачки взгляд, помогает переключиться.

Выхожу из машины и как раз успеваю оказаться рядом с Юлей, перехватывая трех пацанов одного за другим. Все трое — семь, пять и полтора года — сыновья моего старшего брата, Тимура.

— Привет, банда! Отец где?

— Там! — самый старший, Илья, кивает в сторону заднего двора, где бассейн, терраса и гриль. Запах стоит просто умопомрачительный. Поднимаю на руки самого мелкого, щекочу так, что заливается и тут же умудряется обслюнявить. — Нифига себе, ты зубастый стал, Макс! А ну покажи еще раз!

— Ты за словами когда следить научишься? — в шутку хмурится Аня, закончив обниматься с Юлей. Это хорошо, что первой нас вышла встречать именно она — по крайней мере, жена теперь не чувствует себя лишним колесом у телеги.

— Ни… и…га! — тут же как попугай повторяет мелкий.

Девчонки выразительно переглядываются между собой, я спускаю начавшего ерзать племянника на землю и когда остаемся втроем, тянусь, чтобы чмокнуть сестру. После родов Анька сразу сильно и много болела — двойня далась ей с трудом, в первые полгода еще дважды лежала в больнице. Знаю, что с мужем у них тогда прям сильно не ладилось. Сейчас сестра уже выглядит заметно посвежевшей, но, главное — счастливой.

Пока мы обнимаемся, замечаю во взгляде Юли ту самую дистанцию, которую она никак не может преодолеть — ее естественная реакция на шум. И на детей, потому что они для нее всегда были кем-то вроде существ с другой планеты. Беременность в этом плане ничего не изменила.

— Мама уже три раза спрашивала, где вы застряли, — шепотом мне на ухо предупреждает Аня. — Она сегодня не в духе.

— По поводу…? — Не нравится мне такой старт.

— Соня я Олегом все-таки разводятся.

— Бля-я-я-я…

— Угу.

Соня — это моя старшая сестра. Всего на два года старше меня, но успела наворотить дел по жизни и из материной любимицы превратилась в бесконечный повод для ее дурного настроения. Моя мать не относится к людям, которые приемлют полумеры, и любит все, даже мелочи, возводить в абсолют. В этом они с Юлей поразительно похожи.

— Спасибо, что вела в курс дела. Мы после десерта линяем, ок? Без обид?

— Юля меня уже предупредила. — Юля, в последний раз покрепче сжимает вокруг меня руки и отстраняется, бросив напоследок: — Я бы сама с удовольствием отсюда слиняла.

Я возвращаюсь к жене, приобнимаю за плечи. Руки Юли тут же обнимают меня за талию, она утыкается носом мне в подмышку и издает короткий выдох, собираясь с силами перед тем, как мы заходим в дом и через гостиную проходим на террасу, ведущую к бассейну. Здесь уже накрыт огромный стол с таким количеством закусок, что для какой-то другой нормальной семьи этого хватило бы на все застолье, но для нас — просто разогрев. Мой отец и Тимур возятся возле барбекю с мужчинами — они что-то живо обсуждают, периодически то смеясь, по азартно повышая голоса. Моя появление встречают дружным гулом, Тимур машет бутылкой пива. Чуть в стороне, в группе женщин, замечаю Соню и высокую темноволосую женщину — Лейлу, жену Тимура. В ней моя мать души не чает, потому что это единственная вторая половина из всех вторых половинок ее детей, которая одной с ней породы, татарской.

Мама сидит под навесом, в большом плетеном кресле, наблюдая за происходящим с видом человека, без которого все здесь сломается. Как всегда, в красивом платье, богатых украшениях и повязанном на голову платке — все на восточный манер, хотя отец у меня православный и никогда ничего такого от нее не просил. У них, как это принято называть, смешанный брак, который, несмотря на разные традиции и устои, крепко держится пятый десяток лет. И все же, мне часто кажется, что она сокрушается, что из всех четырех детей, хоть сколько нибудь восточные черты «поймал» только я. Мать любит говорить, что я очень сильно похож на деда, и не упускает случая попрекнуть отца тем, что отказался назвать меня Булатом в его честь.

Когда видит нас, сначала прищуривается, потому что в последнее время ее зрение резко упало, а потом улыбается и тянет ко мне руки.

— Мам, — наклоняюсь, даю себя расцеловать.

— Сынок. — Опирается на мою руку и встает. Трость, как и очки, тоже упрямо игнорирует, хотя с суставами у нее тоже не все хорошо. Разглядывает меня, гладит по волосам. — Какой ты у меня красивый, весь в деда. Тебе бы коня…

— Ага, и саблю, — смеюсь и легонько оглядываюсь назад, на стоящую за плечом Юлю.

Мать еще минуту треплет меня по голове, как маленького и наконец переводит взгляд на Юлю. Они обмениваются короткими объятиями, мою жену она тоже рассматривает, улыбается.

— А у тебя синяки под глазами, — немного журит. — Снова на работе живешь?

Хочу сказать, что у Юльки очень важный проект, что она планирует приложить свои гениальные мозги к бренду, который знают в каждой точке земного шара, но молчу. Юля такую самодеятельность не одобряет. Предпочитает говорить сама за себя, и сама решать, что, в какой форме и кому говорить. Матери она дает размытую версию о том, что просто была занята разными важными мелочами, которые накопились. Не хвастается. Меня это царапает, потому что из всех собравшихся тут женщин, моя Юла, без преувеличения, единственная, кто взобрался так высоко, а главное — самостоятельно, используя только ум, труд и упорство. Проблема в том, что для большей части моей семьи все карьерные достижения женщины — это что-то вроде блажи, которая ценится в разы меньше, чем умение обустроить быть. Ну, и рожать здоровых детей, чего уж там.

— Эльвира Багировна, это вам, — Юля протягивает ей красиво перевязанную лентами коробочку. Знаю, что внутри кулон, мне понравился, а жена радовалась, что точно нашла эксклюзив. — Надеюсь, вам понравится. Агат, натуральный срез.

Мама тут же достает подарок, смотрит на кулон несколько секунд — слишком долго и почти никак не меняясь в лице. Я сую руку в карман джинсов, а второй плотнее притягиваю Юльку к своему боку. Когда-то, еще на заре наших отношений, сказал ей, что моя мать — сложный человек, с установками и взглядами на мир настолько глубокими, что проще выкорчевать столетний дуб, чем изменить то мнение о человеке, которая она вбивает себе в голову в момент первой встречи. Так она без памяти влюбилась в Лейлу, жену старшего брата, и вот так же ей не понравилась Юля. Единственный вариант того, что со всем этим делать, я Юле озвучил шесть лет назад и продолжаю настаивать на нем до сих пор — забить и предоставить мне право самому закрывать рты всей татариновской родне. В том числе — и матери, хотя это крайне редко случается у Юльки на глазах.

— Очень красиво, — нахваливает мать, но я слышу в ее голосе оттенок снисхождения. — Кажется, у Марьям такой же.

Чувствую, как под моими пальцами напрягается спина жены.

Блядство.

Мать умеет мастерски обесценить чужие старания, даже не повышая голоса. Для нее Юля всегда будет женщиной, которая ради блага и комфорта ее сына не ушла с работы, не понимает ценность большой семьи и до сих пор не научилась готовить янтыки.

К счастью, ситуацию спасает Аня — появляется очень вовремя и утаскивает Юлю в дом под предлогом, что ей нужна еще одна пара рук, чтобы распечатать целую гору подарков. Провожаю ее взглядом, отмечая — точно так же, как и шесть лет назад — и ее точеные бесконечные ноги, идеальные тонкие формы и хищные повадки. Скоро она начнет меняться — станет более плавной и мягкой. В последнее время меня качает из состояния «хочу ее выебать» в состояние «хочу спрятать от всего мира, чтобы никто не обидел». Иногда, как вот сейчас, эти переходы настолько резкие, что ощущаются, как укол адреналина в сердце. Просто охуенно.

Жду еще минуту, когда обе исчезнут из виду и снова разворачиваюсь к матери.

— Это кулон с выставки, ручная работа, — стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно, потому что она все-таки моя мать, и отец еще в детстве тумаками вколотил в нас с братом уважение к ней. — У тети Марьям такого точно быть не может. Говорить это было не обязательно.

— Значит, обозналась, — пожимает плечами мать. Разглядывает меня снова— на этот раз цепко, прочесывая пальцами волосы на висках.

Когда отстраняюсь — качает головой.

Если сейчас снова скажет, что счастливым я не выгляжу — сгребу Юльку в охапку и свалим. Аня поймет, остальные… ну как-то переживут. Тут в получасе езды какой-то новый модный СПА в соснах, повезу жену туда.

Но мать ничего такого не говорит.

— Юля ждет ребенка, — говорю без капли стыда за то, что как минимум одном человеку сливаю эту новость заранее. Сейчас это вынужденная мера. — Я не хочу, чтобы она чувствовала себя некомфортно, потому что ты не в состоянии воздержаться от комментариев.

Новости о внуках моя мать обожает, всегда встречает их радостью и долго-долго обсуждает со всеми на свете родственниками. Для меня это все как будто из параллельной реальности, но я в принципе плохо реагирую на «татарскую» сторону ее характера. Новость же о беременности моей жены она воспринимает спокойно, легкой улыбкой. Только наклоняет мою голову и целует в лоб. Догадываюсь, что на это есть две причины. Первая — ее нелюбовь к Юльке. Вторая — новость о Юлином выкидыше два года назад каким-то образом (я, блядь, не знаю, как!) просочилась в мою семью, и естественно — виноватой сделали тоже Юльку. Мол, нечего работать, раз мужняя жена. Все это, слава богу, было высказано только мне, потому что если бы хоть что-то услышала Юля — на этом бы мое общение с родней сошло на нет. Тот факт, что моя жена продолжает работать даже с ребенком под сердцем, мать не радует.

— У тебя должен быть сын, — мать гладит меня по щеке, приговаривая, что у меня даже глаза такие же как у ее отца. — У тебя должно быть много-много сыновей. Ты у меня такой красивый.

— Пожалуйста, постарайся не говорить об этом никому еще хотя бы пару часов — мы планировали объявить за столом.

Мать качает головой, говорит, что я совсем не берегу ее нервы и отправляет к отцу.

Возле гриля меня встречают семейные похлопывания по плечам, разговоры о том, что я в моем возрасте не прилично быть без брюха и все в таком духе. Отец прячет сигарету за спину, когда смотрю на него с упреком — раз сто обещал, что завяжет.

Меня, традиционно, начинают разводить на скидки на технику — часть моей семьи так или иначе завязана на строительном бизнесе, у кого-то свои подряды, а в моем «автопарке» есть, без преувеличения, эксклюзивная техника, представленная чуть ли не в единственном экземпляре по всей стране. И очередь на некоторые расписана на год вперед.

Я отмахиваюсь, хотя кое-что беру на заметку, предлагаю обговорить с понедельника.

От целой бутылки пива отказываюсь, но делаю пару глотков.

Здесь мне хорошо — мужские разговоры, запах жареного мяса, ощущение крепкого семейного тыла. Здесь я всегда ощущаю опору под ногами: если, не дай бог, оступлюсь и влечу с бизнесом — меня есть кому вытащить. Поэтому не боялся рисковать там, где другие отступали. Поэтому же взобрался так высоко.

— А Соня где? — спрашиваю брата, потому что в кругу женщин с детьми ее уже нет. В тот короткий взгляд на сестру она показалась мне осунувшейся. Представляю, каково ей находиться тут с таким «багажом приятных новостей».

Брат кивает за дом, где разбит маленький сад и виноградник.

Сворачиваю туда — и почти сразу натыкаюсь на высокую женскую фигуру, стоящую ко мне боком.

В пальцах зажата длинная тонкая сигарета, к уху прижат дорогой телефон. Красное длинное платье на похожей на цифру «8» фигуре, темные блестящие локоны и ударяющий в нос пряный парфюм с нотами каких-то специй.

Блядь.

Да ну нахуй.

Она медленно поворачивает голову, смотрит на меня и медленно, тонкой струйкой, выпускает дым.

— Я перезвоню, — говорит своему телефонному собеседнику.

Скрещивает руки на груди, держа тлеющий кончик сигареты в опасной близости от волос. Я не сторонник указывать женщинам, что им делать, но курящих, даже модные соски-айкосы, не люблю. И не особо это скрываю.

— Прости, что не бросила, — говорит Илона, едва заметно, без старания, дергая плечом.

Кроме привычки курить, она заодно сохранила привычку не носить лифчик. Юля тоже редко им пользуется, но между ними есть огромная разница. У моей жены небольшая аккуратная грудь, которая едва ли колышется при ходьбе. У Илоны даже от этого незначительного движения плечом она подскакивает и качается еще несколько секунд.

— Ты что здесь делаешь? — спрашиваю без приветствия. В голове поднимается неприятный раздражающий гул.

— Аня меня пригласила, — Илона щурит ярко подведенные темные глаза, затягиваясь еще раз, после чего сминает сигарету в пепельнице.

Илона — сестра Лейлы, жены Тимура.

Здесь есть и гораздо более дальние родственники, так что в теории мой вопрос действительно звучит странно.

А не в теории — закономерно.

— Ты разве не должна быть на другом конце земного шара?

— Я свободная женщина, Андрей, — Илона делает шаг навстречу, — могу быть, где сама захочу.

— Здесь тебе быть совсем не обязательно.

— А ты все такой же красивый, даже еще лучше стал. — Разглядывает меня без стеснения, хозяйничая взглядом по плечам, животу и паху. Я стискиваю челюсти, с трудом подавляя желание дернуть ее голову вверх. — И все так же не любишь, когда что-то бросает тень на твою идеальность.

Теперь она стоит почти впритык. Еще один шаг — и выдающаяся часть ее тела упрется мне в грудь. Инстинктивно хочется отойти, не дать ее запаху вторгаться в мое личное пространство, но я стою, как приколоченный, потому что все еще не до конца осознаю масштаб пиздеца.

— Ты здесь с женой? — Карие глаза поднимаются к моему лицу, впиваются в губы. Уже сейчас их хочется вытереть.

Какого хуя ты вернулась?!

— Илона, ты же не думаешь, что я буду разговаривать об этом с тобой?

— Разговаривать о чем? О том, что ты счастливый женатый мужчина? — в хриплом грудном голосе, не по женски низком, звучит издевка. — Или о том, что три года назад один из нас сдержал обещание, а другой — струсил?

Блядь.

— Боже, Андрей, у тебя сейчас такое лицо, — Илона смеется, слегка откинув голову, и все-таки делает тот недостающий шаг, после которого между нами остается практически только воздух. — Я же просто треплюсь, успокойся. И не собираюсь рассказывать за столом, о том, что… было. А может и собираюсь. Пока не решила.

Я задерживаю дыхание, чтобы не вдыхать ее запах, потому что он будит внутри слишком много неприятных воспоминаний. Поднимает такую грязевую лавину, что ею вполне может смыть мои принципы, например, никогда не грубить женщинам. Я вырос с семье, где уважать противоположный пол учили подзатыльниками и тумаками, а когда, бывало, в пубертате случайно повышал на мать голос — отец порол так, что на моей спине до сих пор остались следы от его «науки».

Правая щека начинает нестерпимо печь.

Сначала кажется, что это просто солнечный зайчик, но когда верчу головой, взгляд падает на второй этаж дома — оттуда на нас «смотрит» целых два окна, но на них так плотно закрыты жалюзи, что угадать, стоит ли там кто-то или нет, невозможно.

— Что тебе нужно, Илона? — Это максимально хуевый вопрос, но сейчас мой мозг не в состоянии придумать что-то оригинальное.

Когда пытается положить руку мне на плечо — грубо ее одергиваю и рывком запихиваю за угол, где мы остаемся на маленьком, совершенно «слепом» островке.

— Мне больно, Андрей, — возмущается она, но я отлично секу этот громкий шепот пополам с актерской игрой. Ей бы в театре роковуху играть, а не продавать элитную недвижимость. Хотя, три года прошло — возможно, Илона давно нашла себе более подходящее занятие.

— Что. Тебе. Нужно? — повторяю вопрос, на этот раз по словам.

— Может быть… ты? — Льнет, пытается повиснуть у меня на шее. — Ты мне кое-что должен, Татаринов. Забыл?

Без реверансов, грубо, сдираю с себя ее руки, отодвигаю на расстояние вытянутой руки.

Блядь, это ебучая карма?!

— Уезжай. Лучше прямо сейчас. — Желание заткнуть ей рот парой ласковых становится настолько огромным, что смывает первую волну моральных барьеров. — И даже не смотри в сторону моей жены.

Она отвечает мне полным ненависти и злобы взглядом. И молчаливым, сказанным одними губами: «Нет!»