ГЛАВА 28

— Ох, Софи, ты всегда найдешь, о чем волноваться, да? — Вали рассмеялась мягко, будто тихо журчала бегущая вода. Удивительная женщина. Все в ней: каждое движение, звук, взгляд — были созданы для того, чтобы проникать в тебя и умиротворять внутренние колебания и бури. Она как некий центр безмятежности, от которого почти гипнотическое ощущение покоя распространяется на окружающих. Причем на глубинном уровне, позволяющем постичь истинность этого чувства. И эта безмятежность покоится на фундаменте глубокой веры и древнего знания, поэтому она не эфемерна, не искусственна.

— Девочка, Дух-Оградитель не даст причинить вред своим вместилищам и тем, кто находится под их защитой. Ты мне веришь? — заглянула женщина мне в глаза.

Что мне следовало ответить? Что для меня привычнее не верить, а быть именно уверенной, основываясь на фактах? Что успокоюсь, только когда увижу Рисве, живого и здорового, собственными глазами? Что я внезапно не могу дышать при мысли, что он может не вернуться? За считанные часы абсолютно незнакомый мужчина, инопланетянин, чужак, порождение иного мира и цивилизации стал для меня важнее, чем кто бы то ни был в моей прежней жизни. Вот это и называется влюбиться без оглядки? Влюблялась я и прежде, но никогда не чувствовала себя опустошенной, будто переполовиненной, просто от того, что предмет моего воздыхания не рядом. Дело в возможной опасности или же в том, что "влюбилась" — это слишком недостаточное определение того, в чем я утонула с головой по отношению к Рисве?

— Я очень хочу верить, — ответила я, — но перестать переживать не могу.

— Давай мы попробуем тебе помочь, — поднимаясь, Вали потянула меня за руку и увлекла за собой в сторону большого навеса с длинным столом, вокруг которого, напевая и пересмеиваясь, суетились мужчины и женщины.

Все вокруг закивали мне, словно я была им вечность знакома и моему приходу были рады, как радуются только ежедневно или спустя время, встречая кого-то близкого. Меня мимолетно касались, посылая прямиком в душу крошечные заряды тепла и комфорта. Ты не чужая. Ты часть нашего мира.

Занимались тут, судя по всему, заготовкой впрок какого-то растения. Мужчины приносили большие охапки желтовато-коричневых изогнутых сочных отростков, очень напоминающих усики, выпускаемые виноградной лозой для закрепления, только гораздо длиннее и толще. С них текла вода, так как их уже, скорее всего, помыли в реке. Одни женщины ловкими, явно годами отработанными движениями раскладывали растения на дощатой столешнице и нарезали ножами из вулканического стекла на кусочки сантиметров в пять-шесть. Другие тут же подхватывали отрезки и слоями укладывали в объемные керамические емкости с двумя ручками, пересыпая каждый слой теми самыми ягодами, что я видела в корзинах у детей ранее. Как только подобие широкогорлой амфоры наполнялось, поверхность накрывали крупными листьями, а потом укупоривали крышкой, сделанной из субстанции очень похожей на земное пробковое дерево. Мужчины споро подхватывали явно не легонькие емкости и быстро уносили куда-то. Вали молча протянула мне нож, а несколько женщин посторонились, давая место у стола. Наконец-то я могла сделать хоть что-то полезное, кроме как вариться в собственных мыслях и беспокойстве. Терапия невроза монотонным трудом — вот понятный мне метод. Но монотонно вышло не сразу. "Усики" оказались не такими уж и податливыми, укладываться так же ловко, как у моих соседок, они не хотели. К тому же выделяли массу сока, делавшего все скользким и усложнявшим борьбу с непослушными растениями еще больше. Неожиданно я почувствовала себя бесконечно неуклюжей, бесполезной, и, кажется, все смотрели только на меня, прекрасно осознавая это. Какого черта я решила, что смогу сюда вписаться? В смысле, неужели я и правда вдруг подумала, что простая жизнь, наполненная вот такими обыденными, повседневными заботами о пище, бытовом уюте и ни о чем больше — это для меня? Я ведь никогда так не жила. Быт, личные отношения, дружеское взаимодействие, мимолетное любование природой — это всегда было второстепенным, чем-то занимающим некое пространство и время между работой и опять работой. Нож задрожал в моей руке, взгляд затуманился, все звуки вокруг отдалились, стали доноситься из иного пространства. Не моего. Я не знаю, как в нем жить. Неуместна. И тут Вали запела. Негромко, непринужденно, но звук ее голоса моментально добрался до моего отстранившегося сознания и буквально вытянул, вытолкнул обратно, как настойчивые, но ласковые морские волны выносят на берег расслабленное тело потерпевшего кораблекрушение. Остальные женщины подхватили ее песню, усиливая и расширяя пространство комфортной реальности вокруг. Смысл слов доходил до меня с крошечным опозданием, ритмикой песня напоминала колыбельную, но говорилось в ней о любви. Об обретении одной женщиной такого счастья, что захватило ее без остатка, наполнило смыслом ее дни и согрело долгие ночи. Ее мужчина был лучшим, она для него стала бесценным обожаемым даром, их дети — венцом существования и сокровищем. Я и сама не заметила, как мои руки стали легко справляться с задачей, подчиняясь мягким переливам звучащей мелодии, а разум подпал под влияние незамысловатого содержания песни. Что совсем недавно вызвало очередной приступ моей паники? Незнание как прожить простыми вещами и желаниями? Но ведь это, на самом деле, заложено в самой человеческой природе. По крайней мере у большинства из людей. Обычное стремление к счастью и внутреннему покою, а совсем не к суете и самоутверждению. Желание быть счастливыми. Любимыми и любящими. Все остальное — лишь диктат обстоятельств, общества, навязывающего нам ложные критерии успешности. Карьера, в которой необходимо быть удачливыми, уровень достатка или некие громкие свершения, делающий тебя видимым для всех, популярным, а значит, опять же вроде как достигшим чего-то, за что тебя стоит любить и уважать. Но разве любовь не должна быть самоцелью, основной жизненной необходимостью, главным достижением? Без нее все остальное лишено смысла, иллюзия, самообман, подмена действительно важного имитацией бесконечного движения к нему, в процессе которого мы уже перестаем видеть, куда же должны стремиться.

— Софи? — позвала меня Вали и, моргнув, я осознала, что мы остались с ней почти в одиночестве. Работу все закончили и разошлись, осталось несколько человек, чтобы навести порядок. Как же надолго и глубоко я опять ушла в свои размышления, что не заметила ничего? — Хочешь, пойдем встречать Рисве?

Конечно я хотела.

Мои руки до самых локтей были в соке растения, который подсыхал и становился жутко липким, о забрызганном платье я вообще молчу. Эх, пока из меня хозяйка та еще, но теперь это не казалось преградой, способной остановить и внушить неуверенность. Нет, стать ловчее и умелее в столь простых, на первый взгляд, вещах — это всего лишь выполнимая со временем задача. Однажды я научилась ходить, говорить, читать, стала человеком, знающим миллион бесполезных тут вещей. Ну и что с того? Все, что мне нужно — это проделать почти то же самое заново, а в одиночестве меня на этом пути не оставят. Мы с Вали вышли к тому же месту на чудо-речке, населенной гигантскими змеями, где переправлялись на земли хротра впервые, и я, взглянув с надеждой на противоположный берег, замерла с открытым ртом. А все потому, что на нашей стороне день едва начал клониться к вечеру, но там царила уже глубокая ночь. Моргая, я снова постаралась уложить в голове реальное подтверждение еще одного местного чуда, о котором теперь не только слышала, но и смогла увидеть лично. Где-то дальше по течению реки послышались голоса, смех и плеск воды, напоминая мне о том, что было бы неплохо тоже отмыться. Вали этим и занялась, я же со страхом поискала глазами в прозрачной толще блестящее золотистое гибкое тело, но его не было видно. С другой стороны, и в тот раз существо взялось будто бы из ниоткуда. Учитывая великолепные способности местных животных к камуфляжу, я вполне могла сейчас пялиться прямо на эту змеюку, но в упор ее не замечать.

— Софи, тебе больше нет причин бояться Стража, — сказала мне женщина, омывая чистейшей водой свое смуглое лицо.

Ну раз так… Я, осмелев, наклонилась и стала оттирать кожу от подсохшего, потемневшего до золотисто-коричневого сока и даже постаралась немного замыть платье на груди. В итоге весь перед оказался мокрым. Да уж, легче уж было бы залезть в реку целиком или снять одежду и быстро простирнуть. Я уже всерьез задумалась над этой перспективой, как услышала свое имя, произнесенное низко и раскатисто, как отзвук отдаленного грозового грома. Вскинув голову, заметила на том берегу группу людей, выходящих из заросшего вьющимися мясистыми растениями ущелья на открытый каменистый берег. Впереди шагал Агова, за ним семь женщин в традиционных нарядах, и замыкал процессию Рисве. Все устремили свои взгляды на нашу сторону, но почему-то я была уверена, что нас с Вали они в этот момент не видели. Я удивленно заморгала, поражаясь. Несмотря на темноту, я безошибочно определила, где шел именно мой мужчина. Мой. Остальные для моих глаз были лишь силуэтами без четких деталей, он же выделялся, словно подсвеченный внутренним сиянием. Машинально плеснула холодной воды на тут же запылавшее лицо и поежилась от неожиданно обострившейся чувствительности, охватившей все тело. Нетерпеливая дрожь прокатилась от макушки до кончиков пальцев на ногах, и ладони закололо от потребности прикоснуться к нему немедленно, сию же секунду. Вали заговорила, но я не разбирала слов, только жадно пожирала глазами его одного. Видимо, некий полог, защищающий сокровенную землю от внешнего мира, ненадолго испарился, открывая доступ по воле Души народа, и в тот же миг глаза Рисве нашли меня. Он затоптался на месте, как призовой жеребец, разрываемый желанием рвануться в скачку, ноздри его совершенного вылепленного носа заходили ходуном, скулы резко обозначились, губы пришли в движение.

— Со-о-офи-и-и, — протянул он на выдохе с таким искренним облегчением, будто в его кровь впрыснули огромную дозу обезболивающего, молниеносно снявшего затянувшееся страдание. И мое собственное дыхание вторило этому протяжному выдоху-стону, расслабляя жесткий узел в центре груди, который я до этого вроде и не замечала.

Вали что-то говорила гостьям, очевидно, приветствуя, те отвечали, но для меня сейчас их мелодичные голоса были далекой музыкой за кадром, белым шумом, слышала я только "скучал по тебе, моя Софи", хотя едва ли Рисве это сказал вслух, скорее прошептал едва слышно. Мне хотелось рвануть ему навстречу и плевать на всех чудовищ, затаившихся на пути. Но я оставалась на месте, даже не поднявшись на ноги, все еще опустив ладони в воду, завороженная зрелищем, как мой великолепный инопланетянин торопливо вошел в реку, дождавшись, когда перейдет последняя пришелица, и двинулся ко мне. Целеустремленно, не разрывая визуального контакта, так, будто я была неким источником мощнейшей гравитации, а он — огромным астероидом, уже вставшим на самоубийственную траекторию, чтобы врезаться в меня на безумной скорости, взорвать обоих и сплавиться в этом огне намертво, стать одним целым из двух отдельных. Картинка нашего фатального соединения горела в моем разуме ошеломляюще отчетливо, понимание, что это окончательно, было абсолютно ясным, но нигде, ни в едином тайном уголке сознания не родился страх. Только радость, чистая, самая что ни на есть настоящая, без малейших примесей, изливалась из моего сердца и тугими толчками заполняла все мое существо.

Оттолкнувшись от дна последний раз, Рисве скользнул ко мне на животе и, схватив мои мокрые руки, прижал к своим щекам.

— Софи-Софи-Софи, — тихо постанывал он, потираясь лицом о мои ладони, как огромный, истосковавшийся по ласке кот. А я, ошеломленная и осчастливленная его откровенным порывом, наклонилась и уткнулась в его черные волосы на макушке, вдыхая дымно-экзотично хвойный запах, ставший мне почти родным.

— Я пришла сюда из-за него, — незнакомый раздраженный женский голос ворвался в наше личное пространство, разбивая волшебство момента. — Уже третий раз я прихожу к хротра, чтобы остаться ни с чем, а теперь он выбрал разделить удовольствие этих дней с чужачкой? Как ты допустила это, Душа народа?

— Тикро… — с тяжким вздохом пробормотал Рисве и быстро встал на ноги, увлекая и меня за собой и мягко, но настойчиво отворачивая от остальных женщин.

Тихие голоса со стороны гостий звучали увещевающе, но это не возымело действия на нахалку, открыто заявившую свои претензии на моего мужчину.

— Я ждала-ждала, Рисве, думала, ты наконец поймешь, что я тебе предназначена, — выкрикнула она. — Но, похоже, твой ум совсем усох от воздержания.

Ну и сучка. Ой… словечко как-то совсем не из моего лексикона. Нахмурившись до онемения между бровями, я выглянула из-за массивного плеча, чтобы встретить гневный взгляд очень высокой и, надо признать, поразительно красивой девушки. Кожа у нее и спутниц была на несколько тонов темнее, чем у всех хротра, напоминая очень светлый молочный шоколад, некоторые пряди красиво ниспадающих длинных волос осветлены до оттенка червонного золота, подчеркивая сияние темно-карих огромных глаз. Подбородок вызывающе вздернут, демонстрируя длину безупречной изящной шеи. Моложе меня, едва старше двадцати. И само совершенство. Выглядела так, будто рождена была занять место рядом с таким великолепным мужчиной, как Рисве. Мой Рисве. Мой. Так что ни черта подобного, дорогуша, будь ты хоть самой прекрасной во всех мирах, но его я отдавать тебе не намерена. Прищурившись, я приподняла бровь, предлагая нахальной девчонке рискнуть бросить мне вызов за то, что считаю уже своим, и тут же сама себе поразилась. Что это еще за примитивные порывы?

— Я сказал тебе сразу звать меня Глыбой, Тикро, — ответил мужчина, досадливо морщась, будто она была назойливым насекомым, не понимающим слов. — И я никогда не предлагал тебе себя в качестве энгсина прежде и не принимал твоих предложений, и ты прекрасно увидела, что теперь другая женщина уже владеет мной. Почему ты просто не вернулась домой со своими Оградителями?

— Я не согласна с этим, — капризно топнула ногой девушка, и ее глаза заблестели обиженными слезами. — Почему она? Почему? Ты никогда не соглашался даже коснуться меня, чтобы проверить… Ведь некоторые узнавали и так своих анаад. А ее обнимаешь. Ты мог бы сначала попробовать со мной, только раз. Ведь я столько ждала тебя.

Я ощутила, как напряглось большое тело Рисве, прижимавшегося ко мне, словно ее упреки и всхлипывания причиняли ему физическую боль. Так, хватит с меня этой назревающей истерики избалованной местной красавицы, судя по всему, уверенной, что все, чего бы она ни захотела, должно рано или поздно ей достаться. С нас хватит. Слегка толкнув, я развернула Рисве и сама встала перед ним, прижавшись спиной к его груди.

— Я его анаад, — выпалила, сурово глядя на зачинщицу этой ситуации. Ради Вселенной, это что, называется "метить свою территорию"? — Он хранил себя для меня, и за это я горжусь им безмерно, — Сильная рука обвила мою талию, судорожно стиснув так, что аж дыхание прервалось. — Думаю, ты тоже хотела бы, чтобы твой будущий энгсин решил дождаться тебя, сколько бы времени ни понадобилось, — Волосы на макушке подпрыгнули от резкого выдоха, который сопровождал почти благоговейный шепот "моя Софи". — И тебе наверняка не понравилось бы, если другая женщина попыталась насмехаться или ставить ему в упрек, что он не разменялся на легкодоступные удовольствия, ожидая вашей встречи.

— Рисве — мой будущий энгсин. Я выбрала его, — возразила Тикро упрямо, но голос ее уже дрожал от слез. — Рисве, ну пожалуйста.

Мне ее было жаль. Честно. И я ее понимала как никто. За моей спиной стоял мужчина с большой буквы. Даже не увидев хоть краешком глаза, какова его душа, можно было с легкостью влюбиться в него до умопомрачения. Но девочке, при всем моем сочувствии, придется поискать себе хоть супруга, хоть сиюминутное наслаждение в другом месте.

— Не твой, — не грубо, но решительно, как отрубая, произнесла я. — Мой. И зови его Глыбой.

Вали настороженно наблюдала за мной, и мелькнула мысль, что, может, я нарушила какие-нибудь местные законы гостеприимства. Но Рисве стоял за мной, надежный, как скала, прижимая к гулко стучавшему сердцу и вселяя уверенность, не излучая и намека на возражения или неудовольствие, и только это имело значение. Развернувшись в его объятиях, встала на цыпочки и потянулась поцеловать его идеальную линию челюсти. Опередив меня, он наклонился, подхватывая одновременно под ягодицы и подставляя свои губы, вместо подбородка. И я не была против. Абсолютно. Впилась в его рот, как безумно оголодавшая, по-хозяйски запуская обе пятерни в окультуренные мною же волосы. Значит, все же заявляю права? Да. Громко и во всеуслышание.

Моя голова закружилась от облегчения и торжества, как будто губы Рисве были родником игристого вина, которое я жадно глотала, празднуя начало нашего совместного будущего. Но мужчина оборвал наш поцелуй слишком быстро, лишая меня этого роскошного напитка счастья, отчего я сокрушенно застонала, запутывая пальцы глубже в шелковистую густоту прядей. Рвано, со всхрипом дыша, он пробормотал что-то неразборчивое и, прижав мою щеку к своему плечу, зашагал прочь, не обращая больше внимания на возмущения Тикро, сопровождаемые теперь судорожными выдохами-рыданиями. С каждым шагом Рисве ускорялся, перейдя вскоре почти на бег, крепко удерживая меня у своего мощного тела, полностью накрыв ладонью затылок, не давая оглядеться или шевельнуться. Так носят младенцев, еще не способных самостоятельно держать голову, или самую ценную в жизни добычу, стараясь максимально прикрыть от всего и всех вокруг, даже от лишних взглядов. Я и не думала возмутиться такой властной транспортировке неизвестно куда. Нам сейчас совершенно не нужны посторонние на нашем празднике единения, и куда бы он меня ни тащил, я была уверена, что ничего плохого мне не угрожает. Но все же крошечного, буквально микроскопического укола смущения и тревоги избежать не удалось.

— Рисве, — позвала, обращаясь в таком положении к его плечу. — Скажи мне, я не перешла никакие границы?

— Нет, — ответ отрывистый, на грани грубости.

— Может, я напрасно вот так, нагло и перед всеми…

— Нет, — оборвал он меня с нажимом и притиснул сильнее. Еще чуть-чуть и, кажется, меня размажет по нему. Бедные мои косточки. Бедные и такие счастливые. Как и я.

— А Вали я ничем не обидела или не расстроила? — Рисве через что-то перепрыгнул, и не будь я так надежно зафиксирована его захватом, то наверняка прикусила бы язык.

— Никто не вмешивается в отношения анаад и ее энгсина. Даже Душа народа. Ни у кого нет над этим власти. Ни у кого нет и не будет прав на меня. Я принадлежу тебе, — отвечал он на рваных выдохах, кратко и обрывисто, будто речь давалась ему сейчас не особо легко. Что же, причина его рассредоточенности недвусмысленно вжималась в мою промежность и живот, являясь поводом и моей стремительно испаряющейся способности к логическому мышлению, и заставляла стискивать зубы, удерживая стоны при новом шаге и прыжке. Если мы не остановимся или не сменим положение ближайшую минуту или две… Хотя… нет, поздно для остановок. Если все прекратится, я взорвусь на миллион осколков от разочарования. Причем без шансов на возвращение к исходной форме.

Я ничего не могла видеть, кроме мелькающих мимо с большой скоростью древесных стволов, да и смотреть-то уже толком была неспособна. В ушах — пульсирующий грохот, перед глазами — сплошная мутная пелена, сердце своими ударами норовило набрать первую космическую, кожа и все тело — в одно и то же мгновение сверхчувствительные и поразительно онемевшие в ожидании неуклонно накатывающего неизбежного; все ощущения сконцентрированы на движениях каждой мышцы мощного тела, которое я опутала напряженными, дрожащими конечностями, будто хищница свою добычу; твердость, вжимающаяся и трущаяся между моих ног снаружи, посылала все более яростные и сладко-болезненные импульсы, рождающие стихийные волны спазмов внутри.

— Рисве-е-е, — умоляюще простонала, понимая, что разрядка наступит вот-вот, остановить ее не в моих силах, а я даже понятия не имею, будут ли у этого свидетели. А главное, мне наплевать, даже если потом со стыда сгорю. В этот конкретный момент для меня не существовало никого и ничего, и ни одна моя эмоция или проблеск мысли не принадлежали чему-то вне пределов нашего контакта. Все, что имело значение… нет, в принципе существовало — два наших тела, прижатых ближе некуда, жесткое трение и сотрясение, которые ни за что не должны прекратиться. Или я просто умру-умру-умру.

Внезапно Рисве чуть наклонился вперед, доводя меня изменением угла давления до предела, свет померк, горячую кожу лизнула прохлада. Окружающее пространство сместилось, спина оказалась на чем-то ворсистом с твердым основанием, и сверху навалилась благословенная горячая, дышащая тяжесть. "Да-да-да, наконец-то", — едва не взвыла я, выгибаясь навстречу.

— Уже все, Софи, — хрипло пробормотал Рисве, отпуская все натянувшиеся во мне до звона струны одновременно.

И взрывные волны жара и облегчения покатились по моему телу, сопровождаемые одобрительным и восхищенным бормотанием моего мужчины.

— Вот это да, — только и могла я ошеломленно прошептать, когда хоть немного попустило и разум стал медленно просачиваться на прежнее место. — Это же просто что-то безумное.

Случалось мне в жизни испытывать спонтанное возбуждение, но чтобы вот так… до полной потери ориентации, абсолютного отключения от всего… И от чего? От одного краткого поцелуя и провокационного способа транспортировки? У меня есть вообще шанс пережить реальный секс с Рисве, если он заставил меня уже дважды испытать сжигающий мозг оргазм, а мы еще и голыми-то не были? А остаться в своем уме?

Я огляделась еще мутным, расфокусированным взглядом, понимая, что, во-первых, мы оказались в каком-то гроте или пещере в полном одиночестве, а во-вторых, я тут была единственной, кто достиг финала. Рисве лежал на мне, все такой же твердый и горячо пульсирующий внизу и подрагивающий всем телом, удерживая себя частично на локтях, чтобы не раздавить меня, растекшуюся от пережитого удовольствия. Он по-прежнему тяжело дышал, пылал, как в лихорадке, а глаза его ярко блестели, пожирая мое лицо.

— Софи… Софи… — сглатывая и перемежая вдохами каждое слово, прохрипел он, — скажи… как… далеко… я… могу… зайти?

Как далеко? Понятия не имею. Разве все границы и понятия "далеко", "близко", "глубоко" или "на поверхности" не сгорели только что дотла между нами?

— Перевернись, — осипшим голосом попросила я, упираясь ладонями ему в грудь, отчего Рисве застонал, запрокидывая голову, будто изнемогал, — перевернись, и мы узнаем вместе, насколько далеко.