30. Он сердце Тани оживил

— В Питер? На выхи? — между делом спрашивает Егор и ставит на барную стойку какое-то бесчисленное количество пакетов с едой.

— Не, до конца лета. А там посмотрим. Может, навсегда.

Навсегда? Мне послышалось? Мои глаза, наверное, сейчас из орбит вылезут. Я стараюсь ко всем его словам, заявлениям и признаниям относиться с долей здорового скепсиса и равнодушия. Но… я не могу. Меня рвёт на куски от эмоций. Я каждую долю секунды рядом с ним чувствую, что живу эту жизнь. Пусть больно, пусть с разочарованиями и обидами, но на полную катушку.

— Навсегда? Вы типа женитесь или чо? — Ухмыляется младший брат.

— Или чо, Жоржик. Иди вещи собирай.

— Да я их и не разбирал.

— Заебись. Кинь мне свой паспорт, билеты куплю. Тат, ближайшим поедем или утром? Что там твои ответили?

— А? — Я настолько глубоко в своих эмоциях, что не сразу понимаю, что он спрашивает. Наконец до меня доходит, и я проверяю телефон. Дедушка молчит и не перезванивает. — Дедушка не ответил. Видимо, у него совещание, может вообще допоздна засидеться. Давай лучше ближайшим.

— Хорошо, бемби. Беру на девять.

Женя залезает в телефон, сверяется с часами и, видимо, прикидывает, укладываемся ли мы, а я просто залипаю на нём. Такой сейчас спокойный, надёжный. Интересно, если всё получится, смогу ли я перестать ждать подвоха от него?

— Спасибо. Напишу деду, чтобы прикрыл. В начале первого прибытие?

— Аха.

Лёгкая тревога накрывает, но, с другой стороны, я все вступительные сдала, больше ездить втихаря в Москву не нужно, и даже если мама будет возмущаться, это не страшно. Ну засиделась, бывает.

Мы просто вдвоём сидим на полу на мягком ковре и едим. Не разговариваем, чтобы заполнить тишину, нам и так хорошо. Наверное, каждому нужно сейчас подумать и побыть наедине с собой. Но мне так хорошо оттого, что он рядом, я чувствую себя самой счастливой. Хорошо, что не послушала Машу, Мишу и сделала всё по-своему. И как же вовремя мне позвонил Денис.

— Спасибо тебе, — вдруг касается меня Женя.

— За что?

— Я смог с тобой поесть, смог отвлечься, мне намного лучше. Спасибо за тебя.

У меня ролл встаёт поперёк горла, и я не могу ни вздохнуть, ни проглотить. Где-то в самых отдалённых закромах разума всплывают знания, что это сахарное шоу. Я сделала, как он хочет, и он меня поощряет, даёт снова почувствовать себя важной и особенной, но как он это сказал. Когда думала, что лучше уже быть не может, он меня толкает ещё выше.

— Хэй, — смеётся Женя, — ты что зависла? Всю майку соевым соусом залила, — возвращает меня в реальность.

— Пофиг, — откидываю палочки и тянусь к нему, чтобы поцеловать. Если я сейчас этого не сделаю, кажется, произойдёт апокалипсис. Мне до исступления хочется этого.

— Раньше ты говорила пренебречь, — щекочет своим дыханием Женя, притягивает к себе и валит нас на ковёр.

Когда я соприкасаюсь губами с его, меня окатывает таким восторгом и блаженством, что мне даже не по себе становится. Вроде всё то же самое, но во мне будто всё перевернулось. Я чувствую иначе. Я больше не хочу получать его любовь, заслуживать его внимание и одобрение, я сама хочу дарить. Хочу утопить его в этой любви, нежности. Хочу, чтобы он доверял, хочу, чтобы был уверен. Хочу, чтобы перестал играть.

Это осознание даёт мне столько вдохновения, что я буквально чувствую, что значит «наполниться». Я полна решимости и переполнена любовью.

— Хэй, — отстраняется Женя, — ты что плачешь?

Я дотрагиваюсь до своей щеки кончиком пальца и только сейчас осознаю, что действительно плачу. Я держалась, когда слушала его, старалась не перетягивать на себя, но сейчас во мне слишком много эмоций и мыслей, и я даже не заметила, как полились слёзы.

Мне хочется тут же ему всё рассказать, поделиться своими мыслями. Я не хочу игр, не хочу строить из себя недотрогу. Он открылся мне, и я хочу открыться ему. Пусть знает, что нет во мне двойного дна, что я ничего не скрываю и самое главное, что не боюсь честности.

— «Моей огромной любви хватит нам двоим с головой», — тихо пропеваю. Он должен понять, он же музыкант.

Женя кидает на меня полный тоски взгляд, от которого мне душу рвёт, смахивает мои слёзы и встаёт. И я сразу же жалею о своей открытости. Перегнула, передушила.

Чувствую свою верную спутницу — дрожь. Она тут как тут. Я ещё не падаю, но стою на обрыве и пошатываюсь.

— Это мамина любимая песня, — Женя протягивает мне руку и резко дёргает наверх к себе, притягивает и целует в мокрые глаза, опускается к губам и крепко меня сжимает. Его поцелуй осторожный, он едва меня касается, и его язык куда более спокойный, чем обычно. — Хочешь в море с парусами?

— С первой секунды, как тебя увидела, — киваю и шепчу ему в ответ. А я и забыла про эту строчку. Нам подходит.

— Да? — Спрашивает с удивлением. Будто он не осознавал, что я на нём залипла, как только увидела на кайте. — Пойдём собираться, малыш.

Пока мы идём по длинному коридору, я стараюсь прийти в себя. Он просто встал с пола, а я уже начала себя винить. Сразу же ждала его отвержения. За миг пережила такой спектр эмоций, что снова еле справляюсь с собой. И вроде я чувствую колоссальное облегчение, но это подвешенное состояние не отпускает, держит в напряжении.

— Можешь мне футболку дать, я переоденусь.

— Бери всё, что хочешь, малыш, — Женя указывает на большой шкаф, и я впервые замечаю пластырь или какую-то плёнку у него на рёбрах. У меня бабушка почти такой же нанопластырь при болях в колене носит.

— У тебя что-то болит? — касаюсь осторожно плёнки.

— Это татуировка свежая, забей, — Женя отходит от меня, сразу же натягивает футболку. Будто стесняется. Хотя его «забей» задевает.

— Не покажешь?

Женя громко вздыхает. Я так реагировала, когда меня мама просила показать дневник или домашку. Или его просто достали девушки, спрашивающие о смысле каждой его татуировки.

— Я её бил с расчётом на то, что ты её не увидишь.

— Именно я?

— Именно ты.

— Там что, какая-то гадость про меня? — Поверить не могу, что это спрашиваю, но мне в этот момент смешно, а не обидно. Интересно, в какой именно момент он её набил.

— Да. Гадость, — подходит Женя, задирает футболку и осторожно снимает матовую плёнку. Отводит от меня глаза, и теперь я точно вижу его смущение.

Присаживаюсь и прыскаю со смеха. Он набил оленёнка. Бемби. Это так трогательно. Дерзкий парень и бемби на рёбрах. А потом я понимаю, что это не просто бемби. Это же я…

— Ты сделал в честь меня татуировку? — Спрашиваю дрожащим голосом и даже боюсь дотронуться до рисунка. Вдруг исчезнет.

— Под сердцем, — отвечает в потолок.

Я теряю равновесие и падаю на попу. Поверить не могу. Он набил в честь меня бемби и дико этого стесняется. Вся его дерзость, крутость, колючесть ушли куда-то, и я вижу парня, который боится сознаться в своих чувствах. Я воспринимала его всегда каким-то слишком взрослым, самостоятельным, успешным, опытным, но сейчас он другой. Совершенно.

— Я тоже хочу, — с восторгом признаюсь.

— Что? Татуировку? Не надо. У тебя такое красивое чистое тело. Жалеть потом будешь.

— Не буду. Хочу мармеладного мишку под сердцем. Маленького. Красного. Никто и не увидит. Кроме тебя…

— Почему мармеладного мишку? — Наконец не стесняется посмотреть мне в лицо.

— Потому что твои поцелуи со вкусом мишек харибо.

— Дэмн! Иди сюда!

Женя опять поднимает меня с пола и впечатывает в дверцу шкафа. Накидывается на мои губы, уже не жалея. Помню о своём обещании дарить любовь, а не забирать. Но когда его язык сплетается с моим, я чувствую себя самой любимой и желанной. И пусть наш поцелуй сейчас со вкусом васаби, а не мармелада, он до невозможности сладкий.

По телу расползается тягучее желание. Я вся изнываю и жажду его прикосновений. Вспоминаю удовольствие, которое он способен дарить, и чувствую горячее вожделение, активно разливающееся у меня до такой степени, что хочется избавиться от белья поскорее.

— Мы успеем до поезда? — Шепотом спрашиваю.

— Малыш, я не спринтер. Нам выходить через десять минут.

— Тогда выпусти меня, — вырываюсь из захвата и открываю шкаф в поисках подходящей футболки.

— Ты правда готова? — Дотрагивается до моих плечей и спрашивает в макушку.

— Жду не дождусь.

— Можно я к тебе в окно сегодня залезу?

— Нужно.

— Дэмн! — Вскрикивает на всю комнату, — у меня самая четкая бемби!

Несмотря на присутствие Егора, мне сложно сдерживать свои чувства, и я то и дело льну к Жене. В такси он переплетает наши пальцы, и у меня пульс повышается от волнения. Это что-то запредельно милое.

Хочется выпытать у него все подробности о татуировке. Почему, зачем, когда, но стесняюсь. Обалдеть, увековечил меня. Я слышала, что на костях очень больно бить, а он выбил. Хочу сфотографировать и поставить себе на заставку. Блин, я сейчас с ума сойду от счастья.

Пока мы толкаемся в пробках, представляю, как мы будем проводить все дни и ночи вместе. Экзамены сдала, осталось дождаться результатов и всё. Свобода и лето с ним. Как же хорошо, что я поехала. Как же хорошо, что Денис мне позвонил.

Заходим в поезд, и проводница нас провожает в отдельное купе-переговорную. Ох, не было бы с нами Егора.

Располагаемся на диване, Женя ложится, кладёт меня на себя и накрывает пледом. В его объятиях так спокойно и хорошо, что меня сразу же клонит в сон.

— Давай поспим, ночью наверстаем? — Предлагает Женя.

— Да-а-а, — довольная соглашаюсь.

— М-м-м, с тобой хорошо. Наконец-то, — лениво тянет.

Егор будит нас на подъезде к Петербургу. Нехотя просыпаюсь, я так сладко не спала уже очень давно. А возможно, и вообще никогда.

Женя не спешит вставать и продолжает нежиться со мной под пледом. Поезд начинает сбавлять ход, и мы понимаем, что надо собираться.

Проверяю телефон, дедушка прочёл мои сообщения, но ничего не ответил. Это странно. Надеюсь, родители уже спят, и я не спалюсь.

Выходим из поезда, Егор катит чемоданы, а Женя, несмотря на то, что весь увешан аппаратурой, старается меня приобнять.

— Дэмн, тут даже воздух другой. Твой. Скорее бы добраться и залезть к тебе.

Улыбаюсь и зависаю. Надо что-то ответить, но мой влюблённый мозг превратился в желе.

Врезаюсь в кого-то и стараюсь взять себя в руки, надо смотреть под ноги, а не на Женю.

Поднимаю взгляд и моргаю, чтобы видение ушло, но оно не уходит. Прямо по курсу стоит Виктор Николаевич с мамой. И вид у неё максимально недовольный. Она нас замечает и решительно идёт навстречу.

— Ну что? Явились голубки? — Произносит мама тоном, не сулящим ничего хорошего.