36. Кто он таков? Ужель Евгений?

Я чувствую, что меня несет течением в противоположную сторону от места моего назначения. Я барахтаюсь, барахтаюсь, а выплыть не могу, берегов нет. Они пропали.

У меня в голове не укладывается, это просто не может быть правдой. Папа изменил маме? Немыслимо…

Папа, кажется, единственный, кто маму обожает безусловно. Даже бабушка с дедушкой к ней относятся будто с нисхождением и смирением, но не папа. Папа маму на руках носит.

Иногда мне даже хотелось, чтобы они развелись, но сейчас я жалею о своих мыслях. Вспоминаю их самые страшные ссоры, которые затягивались на месяцы, и мама изводила всех, было страшно, было обидно. Казалось, что им лучше порознь, но потом всегда всё налаживалось, всегда.

Может, и тогда причина была не в нелепых предлогах, а в изменах, а мы все не понимали истинную подоплеку?

Нет! Папа — самый комфортный и честный человек, которого я знаю. Я не верю, что он способен на предательство. Он же абсолютный грин флаг! Это всё мамины козни, утром я ей позвоню и всё проясню.

Сна ни в одном глазу, встаю со своей кровати, которая больше напоминает нары, и подхожу к окну. Рассматриваю безвкусную кованую решётку на окне и оглядываю территорию. Лес. Кругом лес.

Теперь официально это самое незабываемое лето в жизни. Лето, когда мои родители развелись.

Интересно, сколько сейчас времени? Часа три ночи? Женя, наверное, сейчас пишет минус или тусуется. Скорее всего, с девушками. Я даже не тешу себя иллюзиями, что он думает обо мне. У мужчин всегда на первом месте они сами. В приоритете его дела. А может, он думает, что я его кинула тупо… Очередная женщина, которая предала. В любом случае у него фокус на себе. Всегда. Но я бы с ним сейчас хотела поговорить. Он бы меня понял, это я знаю точно.

А если папа забьёт на нас с Олькой, когда они разведутся? Я понимаю, что я взрослая, что моя жизнь и так бы вскоре изменилась, но для меня это всё равно трагедия. Я готова была на переезд в другой город и сепарацию, но не на такую.

Пытаюсь вспомнить, задерживался ли он с работы. Бывало. Но это же папа… Никому и в мыслях не придёт его в чём-то подозревать. Нестерпимо хочется выйти на свежий воздух и подышать, успокоиться, но дверь заперта и окно не отворяется.

Забираюсь с головой под одеяло и лежу в полной растерянности. Перебираю ногами по простыне, будто куда-то иду. У меня одно единственное желание — чтобы мои мысли утихли, поэтому я стараюсь от них сбежать хотя бы по-игрушечному. Голова разболелась от них. И я бегу, бегу, а на самом деле нахожусь в клетке.

И в этой клетке по кругу оправдываю то папу, то маму, мечусь в выборе, стараюсь к чему-то прийти, но лишь глубже погружаюсь в свои запутанные дебри.

— Ласточка, — заглядывает ко мне Людмила Ивановна в раздражающе хорошем настроении, — вставай, пойдём завтракать! Я тебе оладушков нажарила! У нас черничка сладкая! Сметанка домашняя! Спускайся!

Чему она только радуется? Я понимаю, что, вероятно, я не центр её вселенной, но всё же будто в этом доме запрещено быть такими счастливыми. Взяли меня в заложники и радуются.

Отрываю голову от неудобной подушки с колоссальными усилиями. Такой головной боли я ещё в свой жизни не испытывала, но мама даже обезбаливающие из моей сумки вытащила. А ещё и документы.

— Людмила Ивановна, у меня голова раскалывается, у вас есть таблетка? — Еле спустившись на первый этаж, с надеждой обращаюсь к своей сторожевой.

— Конечно, ласточка, сейчас-сейчас.

Женщина бросается сразу же выполнять мою просьбу, а я не понимаю её поведения. Перед сном она явно была настроена неблагодушно, но сейчас сама доброта и, кажется, всячески пытается меня задобрить.

Я с нетерпением жду эффекта от лекарства, но, кажется, никакого эффекта таблетка на меня не оказывает, и мне с жуткой болью приходится слушать рассказы женщины. Она не затыкается ни на секунду и грузит меня гигабайтами никому, кроме неё, не интересной информации.

Или она думает, что мне лет десять и меня увлекут её рассказы про медведей, которые грабят соседние пасеки?

Наконец-то голова начинает отходить, и я притрагиваюсь к завтраку и пытаюсь более активно поддерживать беседу. Ещё лучше мне становится, когда я узнаю, что я свободна в своих перемещениях. Зачем она меня тогда заперла ночью? Может, мама всё-таки одумалась?

— Людмила Ивановна, а у вас нет карандашей, бумаги? Я бы порисовала. — Я уже с ума схожу без телефона, планшета и безделья. Столько фокусироваться на своих проблемах нельзя, и мне жизненно важно отвлечься.

— Нет, ласточка, ничего такого.

— А книги у вас есть?

— Конечно, — глаза женщины начинают сиять, и она убегает с кухни. — Держи, ласточка!

— А художественная литература? — Спрашиваю, рассматривая Библию, которую она принесла.

— Здесь нет. Тебе будет полезно, Татуль, успокой свою душеньку. У нас есть качели прямо у озера, иди, почитай.

Улыбаюсь женщине и прикидываю, сколько я здесь выдержу, прежде чем рехнусь. Её приторный тон и улыбочка меня бесят. Может, это мамин план такой изощрённый, и я действительно начну вести себя, как наркоманка в этом доме? Ничего с собой не могу поделать, но мой взгляд то и дело приковывает к себе латунный сотейник, которым я хочу её пришибить, как назойливую муху.

Несмотря на своё взвинченное состояние и дикую усталость, я всё же иду на качели у озера, предварительно вылив на себя чуть ли не литр репеллента, читать Библию. Никогда бы не подумала, но меня занимает и отвлекает. А нахождение вне четырёх стен неимоверно радует.

С удивлением просыпаюсь на качелях и понимаю, что уснула и проспала довольно долго, судя по солнцу. Голова снова болит, а кожа чешется. Спрей не помог, и меня закусали.

Возвращаюсь в свою клетку и понимаю, что уже время ужина. Женщина благо занята своими хлопотами и на меня даже не отвлекается.

Помимо того, что я чувствую себя ужасно физически и морально, так мне ещё и неловко от нахождения в чужом доме. Я к такому вообще не привыкла и не знаю, как себя вести с чужими людьми. Да и не особо понимаю, в каком всё-таки я здесь статусе.

— Людмила Ивановна, давайте я Вам с чем-нибудь помогу? — с надеждой спрашиваю.

— Нет-нет, ты моя гостья. Садись и рассказывай мне про свои экзамены, — командует женщина, и её приторный голос приобретает командирские нотки.

Никакого желания разговаривать у меня нет, но она точно передаст всё маме, и я через себя пытаюсь казаться вежливой и довольной. Я не дам ей повода думать, что она меня сломила, наказала и перевоспитала.

— О! Мамуля твоя звонит! — Вскакивает женщина и убегает в гостиную поговорить с мамой. У меня от волнения голова ещё больше начинает болеть. Я уже даже молюсь о том, чтобы она передумала и я скорее вернулась домой. — Мамуля хочет с тобой поговорить.

— Мам, — бросаюсь к трубке, но беру себя в руки и стараюсь звучать спокойно. — Привет!

— Здравствуй! — Мама своим тоном сразу даёт понять, что между нами гранитная стена.

Она ничего меня не спрашивает, давит своим молчанием и вздыхает с явным раздражением. Я чётко представляю её выражение лица в этот момент и теряю остатки своей надежды. Вслед за ней летит и моё настроение.

— Ты куда-то улетела?

— Да, мы с Олей в Бодруме.

— А меня почему не взяла?

— Чтобы ты мне здесь концерты под ломками устраивала?

— Какими ломками?

— Ну, тебе виднее.

— У меня нет ломок.

— Поэтому ты сегодня умирала от головной боли?

Оглядываюсь на эту притворную фею доброты, которая продолжает лыбиться и явно подслушивает, и думаю, какая же она сучка. Подташнивать начинает от всей этой обстановки. Даже стряпню её уже есть не хочу. Будто она меня травит чем-то.

— Я умирала от головной боли, потому что всю ночь не могла уснуть из-за последних новостей. Вы разводитесь? Папа тебе изменил? С кем? Давно он? Ты уверена? Может, это ошибка? — Меня прорывает.

— Я не хочу об этом не то что говорить, я не хочу об этом думать. И ты не думай.

— Я не могу…

— А ты смоги.

— Когда вы вернётесь? — Понимаю, что бесполезно вообще от неё требовать открытости.

— Через шестнадцать дней.

— Ты меня заберёшь?

— Нет. Я же сказала, что ты уезжаешь на сорок пять дней.

— Ну, мам! Пожалуйста!

— Тата! Нет! Я тебя заберу и что? Побежишь со своим сорванцом за солью?

— Какой ещё солью? Ты совсем уже?

— Такой! Столько тебя берегла, ограждала, один раз повелась на папины уговоры и вот тебе пожалуйста! Снюхалась с наркоманом и снюхалась сама. А ему и плевать, ему не до тебя! Не до нас!

Мама начинает нести какой-то бессвязный бред, и я телефон отвожу подальше от уха, чтобы не слушать эту чушь.

— Я тебя поняла, а можно мне папе позвонить?

— Нет!

— А Оле?

— Нет!

— А Насте? Даше? Алине?

— Нет! Никому нельзя! Читай библию и очищай свой организм от дряни! И в КВД тебя следовало отвезти после этого бродяги. Подумаю, может, кока тебя свозит. Всё, нам на ужин пора собираться. Чтобы вела себя, как шёлковая!

Мама разъединяет, и у меня в ту же секунду брызгают крупные слёзы. Спешно возвращаю телефон лицемерной смотрительнице и убегаю в свою камеру заточения.

Мама меня таким холодом обдала, что я будто изнутри коркой льда покрылась. Как можно быть настолько глухой и слепой? Да ещё и папа…

Как бы я её сейчас ни ненавидела, я ей верю. Предчувствие какое-то. И это разочарование в отце меня разрывает.

В слезах проваливаюсь в беспокойный сон. Снятся тревожные сны, мучают какие-то видения. Кажется, что кто-то есть в этой комнате, и мне становится жутко. На яву плохо, во сне страшно, но я выбираю сон и стараюсь отключиться.

Как только дрёма меня завлекает, подпрыгиваю на кровати от противного звука. Не могу понять его происхождение, но улавливаю внизу суету. Прислушиваюсь и понимаю, что это звонок в домофон такой противный.

Понимаю, что, видимо, мои сторожи одеваются и выходят. Окна выходят на противоположную от входа сторону, и мне ничего не слышно, кроме какого-то монотонного бубнежа.

До меня не долетает ни единого слова, но я улавливаю повышенные тона. Может, соседи, к которым медведь захаживает, прибежали жаловаться?

Отхожу от окна, сажусь на кровать, сожалея, что зря только меня разбудили, как слышу отчётливое «Дэмн».