38. Чем меньше любим мы мужчину

Без раздумий забегаю в залив и падаю на колени. Мне казалось, что вот сейчас ледяная вода меня отрезвит, прояснит всё, очистит, но температура воздуха оказалась ниже прогревшегося Финского, и вода меня, наоборот, будто ласково обнимает и успокаивает.

Наверное, я очень драматично смотрюсь со стороны и, надо признать, красиво, но я страдаю искренне и закидываю голову к небу в безмолвной молве.

— Как он мог? Почему вся моя жизнь рушится? Что я сделала не так? Кто эта девочка? Когда станет легче?

Закусываю слабосолёную от воды руку и начинаю тихо скулить в неё. Рёбра, грудина, шея болят так, будто на меня положили бетонную плиту и продолжают давить, намереваясь раскрошить... Гляжу вдаль за горизонт и буквально чувствую, что в этом мире я совсем одна. У меня никого не осталось. Никого…

— Малыш! Малыш! — Голос слышу, но откуда он доносится, не понимаю, и только когда Женя меня резко поднимает, разворачивает на себя и начинает трясти, я возвращаюсь в реальность. — Глупая, заболеешь же!

— Жень, — всхлипываю и роняю голову ему на мокрую грудь. Обвиваю его тело руками и пытаюсь хотя бы от объятий получить малейшую дозу счастья, но всё тщетно. Я будто заморожена. Я и боли толком не чувствую уже. Просто тотальное непонимание. — Они и вправду разведутся, у папы девушка! Она…

Я хочу ему рассказать о том, как она на меня похожа. О том, что пугает меня сильнее всего. Даже не пугает, а вызывает отвращение и противное чувство тошноты и брезгливости. Но я не могу сказать это вслух и снова прислоняюсь к его груди.

— Я видел в окно всё. Сначала подумал, что у тебя есть двойняшка, но потом вышел твой батя и поцеловал её, — я поднимаю лицо и с ужасом слушаю Женин доклад. Его выражение лица красноречивее тона. Сомнений быть не может, это папина любовница.

— Сестра? — Грустно усмехаюсь и понижаю тон. Мы абсолютно одни на всём многокилометровом побережье, но мне стыдно об этом говорить. — Это же почти инцест. Это явно ненормально.

— Не подумай, что я оправдываю твою маму, но, дэмн, её отношение к тебе становится более понятным.

— Что ты хочешь сказать?

— Что у вас в семье гипертрофированный перекрученный комплекс Электры. — Женя по моему замученному блуждающему взгляду улавливает, что я не понимаю, к чему он клонит и что это за комплекс такой. — Думаю, мама давно ревнует твоего отца к тебе, а когда увидела, что его тёлочка твоя копия, её прорвало. Это же не просто сходство, я как мужчина сужу, это стопудовое попадание в типаж. Если бы я очень по тебе скучал и она подвернулась мне, я бы мимо не прошёл. Блядь, это лютый пиздец.

— Жень, ты меня режешь без ножа. Давай не будем, — мой голос звучит сдавленно, и, надеюсь, Женя понимает намёк, что пора бы заткнуться.

Мне казалось, я придумываю то, чего нет, что мама не воспринимает меня как соперницу, а оказывается, что это даже Женя просёк. Легче ли мне от осознания маминых придирок? Нет. Я даже отчётливо помню момент, когда это всё началось. В год моего созревания. Я была с бабушкой и Олюшкой на море и, как обычно, не превратилась на солнце из светло-русой в блондинку, а потемнела на несколько тонов. А за пару лет у меня отросли уже абсолютно тёмные волосы. Именно тогда и начались мамины придирки и охи-вздохи, что я на неё не похожа. А затем я начала будто всем своим видом и поведением раздражать маму. Я думала об этом постоянно. В какой-то момент смирилась, что никогда не буду достаточно хороша для неё.

— Прости, малыш. Пойдём спать? Тебя просушить надо, ты замёрзнешь, — говорит Женя ровно в тот момент, когда нас обдаёт внезапной волной.

Как представлю, что мне сейчас придётся пройти мимо нашего дома, так тошнота становится невыносимой.

Смотрю на Женю и понимаю, что он мне сейчас нужен. Он тот, кто может меня заставить как и страдать, так и парить от счастья. И я невыносимо хочу сейчас в ту эйфорию, которую он способен дать.

Подаюсь к нему ближе, поднимаю голову и тянусь к его губам. Целую осторожно, будто пробуя свои впечатления на вкус. Они хороши, меня охватывает дрожью, но она сладкая, предвкушающая.

Уже смелее проникаю языком и постанываю от удовлетворения, встретившись с напористым, пропитанным кока-колой и мармеладом языком.

Женя подхватывает меня, словно пушинку, и я обхватываю ногами его торс, зарываюсь в влажные волосы руками и углубляю наш поцелуй.

Мне так хочется прижаться к его обнажённой коже, будто это жизненоважная необходимость, и я начинаю одной рукой задирать его футболку наверх.

— Я очень тебя хочу, — шепчу ему, чуть отстраняясь, и наконец начинаю чувствовать, как мои эмоции разгоняются. Мало того, что я снова сгораю от желания, снова жажду его, как ненормальная, так ещё и как художница испытываю эстетический оргазм. Абсолютно потрясающий утренний свет так прекрасен, что я хочу запечатлеть его у себя в памяти навсегда.

— Что, здесь? — Его губы перемещаются от моего рта ниже, начинают жадно зацеловывать мою шею, обжигая своими прикосновениями и распаляя меня ещё больше.

— Главное — сейчас, — впиваюсь ногтями в кожу на его спине и подставляясь под поцелуи.

Женя разворачивается и, не снимая меня с себя, начинает выходить из воды. Ветер обдувает мокрую кожу и одежду, но от его тела исходит такой жар, что мне совершенно не холодно. Притягиваю его за волосы к себе и снова впиваюсь в его губы. Бессовестно вкусные губы.

Он разрывает поцелуй, вырывая из меня стон разочарования, и начинает сканировать пляж.

— О, станция сапов, пойдёт. Тебе повезло, бемби, — Женя дарит мне чистую, по-детски непосредственную улыбку и бежит вглубь дюн, словно я для него совсем не отягощающая ноша.

Бережно опускает меня на приятное нескользящее покрытие сап-борда, брошенного кем-то на песке, и стягивает с себя мокрую футболку. Поднимаю руки, показывая ему, что и меня надо раздеть, и сгораю от нетерпения, пока он с трудом сдирает с меня мокрую и липкую одежду.

Мой взгляд падает на его татуировку, набитую в память обо мне, и я тянусь кончиками пальцев к ней. Я и забыла. Его тело, как совершенное полотно, и на нём выделено место для меня. Осознание, что он меня увековечил на себе, так меня сейчас осчастливливает, что я начинаю звонко смеяться. Чистый восторг.

С ума сойти, кажется, я целую вечность не слышала своего смеха.

Женя перехватывает мою руку, гладящую его рёбра, и подносит к своим губам. На этот нежный жест моё тело отвечает разливающимся жаром и влагой, сигнализирующей о желании и, самое главное, доверии.

Он поваливает меня на спину и накрывает моё тело своим.

Мои руки блуждают по его спортивному, горячему, крепкому телу, и я выгибаюсь к нему навстречу. Мне мало прикосновений, мало соприкосновения, я хочу его всего.

Он припадает к моей груди, покрытой мурашками, и тщательно покрывает влажными поцелуями каждый участок моей кожи. Вырывает мои хриплые стоны, когда одними губами прикусывает жутко чувствительные соски, одновременно лаская меня пальцами.

— Я готова. Я хочу! — Неожиданно для себя произношу громко и капризно и впиваюсь ногтями в его спину.

Женя отрывается от моей груди и подтягивается к моему лицу, наши сердца оглушают меня своим бешеным синхронным ритмом, и я тяжело дышу, пока он смотрит на меня жаждущим взглядом. По его сведенным бровям понимаю, что он о чём-то думает, не забывая своими пальцами выбивать из меня всё новые и новые стоны, но мне на его думы сейчас плевать. Совершенно не хочу сейчас задумываться о чём-то, кроме своего желания. Мои бёдра уже живут собственной жизнью и от каждого его прикосновения начинают призывно подниматься, требуя большего. Я вся инстинкт сейчас и хочу раствориться в своих чувственных ощущениях.

Женя опускается ко мне и целует, придавливая своим весом.

Мне так хорошо, что всё тело от кончиков пальцев на руках до пальчиков на ногах приятно покалывает.

Голова кружится от возбуждения, слух притупляется, я слышу только наши сердца, свои смех, стоны и его коронное “Damn”.

Я боялась, что мне будет больно на трезвую голову, но мне не больно, мне потрясающе хорошо. Я буквально осознаю, что такое заниматься любовью. Обвиваю его тело ногами и инстинктивно выгибаюсь и поддаюсь ему навстречу, желая более глубокого проникновения. Кажется, что я должна найти точку, где мы соприкоснёмся и сольёмся воедино.

Женя терзает мои губы, шепчет признания, которые я не могу разобрать от концентрации на себе и том практически невыносимом давлении, что сгущается у меня внизу живота.

Я подстариваюсь под его ритм и окончательно тону в своих невозможно сладких ощущениях.

Кажется, это пик моих чувств к нему, будто я достигла той невозможной точки. Я его обожаю, я его люблю, я его принимаю, и кажется, это взаимно.

Как только я это осознаю, напряжение выплескивается и взрывной волной охватывает моё тело, а следом и Женино.

Он резко отстраняется от меня, выходит, обхватывает свой член рукой и несколькими движениями доводит себя до пика, а затем выплескивает горячую, густую белую сперму мне на живот. Завороженно наблюдаю за этим порочным зрелищем и глаз от него отвести не могу. Подмечаю, что даже лобок у него забит. Он прекрасен. Именно сейчас он для меня эталон мужской красоты. Смущаюсь своим мыслям, представляя, как моё имя там органично бы смотрелось.

Женя заботливо меня вытирает своей футболкой и сгребает в объятия. Его тело липкое от пота и безумно вкусно пахнет. Втягиваю его аромат и переплетаю свои ноги с его. Его руки трепетно меня ласкают, и он что-то напевает себе под нос. Я не смею вторгаться в этот процесс, только радуюсь, что всё ещё вдохновляю его.

Я не знаю, сколько мы так пролежали, я не чувствую ни стыда, ни холода, мне просто хорошо. Женя нащупывает в своих джинсах пачку сигарет и закуривает, чуть отстранясь от меня. Люблю на него смотреть в этот момент.

— Дай мне свой телефон, — прошу его.

— Зачем?

— Хочу тебя сфотографировать сейчас. В этом свете, на этом пляже. Как ты куришь голый.

Женя молча протягивает мне телефон и продолжает задумчиво и атмосферно курить. Делаю несколько портретов и отправляю себе. Тут же вспоминаю, что мой телефон у мамы, и с удовольствием представляю, как она увидит эти фотографии.

Со стороны шоссе всё чаще слышатся машины, и я начинаю одеваться. Наскозь мокрая одежда противно облегает тело, и мне скорее хочется под горячий душ.

— Дэмн, я хотел этого с того момента, как увидел тебя с Фаулзом на пледе, — Женя улыбается и задумчиво смотрит за горизонт, выпуская густой дым.

— Поставил галочку?

— Ага, и намереваюсь поставить ещё и ещё, Татьяна, — Женя сейчас такой удовлетворённый и лёгкий, что аж бесит. Да! Именно бесит. Я его таким хотела видеть в тот первый раз. Этот плотоядный взгляд, скользящий по моему телу, эта улыбка, этот голос, а не тот ледяной холод и жестокость. И мне всё становится понятным.

— Увы, твои намерения мне не интересны. На этом всё, Евгений.

— Да я я не про сейчас, а вообще. Ты чего? Опять не зашло? — усмехается. — Ты превращаешься в самку богомола, бемби.

— Людмила Ивановна дала мне почитать Библию. Там был один стих: Как пёс возвращается на блевотину свою, — произношу и вижу, как Женино выражение лица меняется с довольного на растерянное. Его глаза смотрят на меня с мольбой, — так глупый повторяет глупость свою. Ты — моя глупость. Но мне больше нельзя быть глупой. Прощай!