43. И, как огнём обожжена

— Оле? Какой Оле? — Потрясённо спрашивает Лекс.

— Моей сестре. Какой же ещё?

— Это правда? — Обращается он к Бесу.

— Правда, — равнодушно отвечает Женя. — Я не кончил, если тебе будет легче.

— Сука! — Сквозь зубы произносит Лёша и подрывается к Жене. Я даже отреагировать не успеваю, а его кулак уже рассекает скулу Бесу, который, пошатываясь, лишь бросает на меня самодовольный взгляд. Вот и истинное лицо. Он не раскаивается, не сожалеет. — Я же, блядь, тебя просил! Сразу сказал, что младшая моя! Сразу, блядь!

Сразу? То есть они нас поделили? А Женя в итоге обеих взял? М-да…

Получается, он меня даже не выбирал. Просто под руку попалась. Ну, круто, что. Кидаю на Женю уничижительный взгляд, пока Егор пытается между ними вклиниться.

— Свали, мелкий, — небрежно отталкивает его Женя и слизывает свою кровь. — А я и не проявлял инициативы, Лёх.

— Гондон! Мразь! — хватает Лёша его за грудки и наносит второй удар и следом третий. Женя же никак не защищается и просто подставляет себя под удары. Думает, что я его пожалею? Пф. Я испытываю наслаждение. — Дело не в Оле! А в тебе, сука! Для тебя правила не писаны! Убирайся на хуй отсюда!

— Ну хоть яйца отрастил, — Женя похлопывает Лёшу по спине, сплёвывает кровяной сгусток в раковину и уходит наверх.

— Как вы его все терпите, блядь, — подставляет Лекс руку под холодную воду и тяжело дышит. Видно, что легче ему не стало и его разрывает от эмоций.

Мы с Егором молча переглядываемся, он меня явно осуждает, но мне не стыдно. Надо отвечать за свои действия.

— Отмечать мы уже не будем, я так понимаю, — заключает Лёша и выходит на террасу.

Егор как ни в чём не бывало залезает в холодильник и достаёт оттуда замороженную пиццу. Увлекается её приготовлением и не обращает на меня никакого внимания. Видимо, для него такие сцены в порядке вещей.

А я только сейчас замечаю, как меня трясёт. Может, Женя прав и я раскачиваю теперь не только себя, но и всех вокруг? Я не знаю…

Я себя не понимаю. Совершенно. Но мне так хотелось от этого освободиться. Легче ли мне? Нет. Его ссадины заживут, а моё сердце вряд ли.

Женя бегом спускается со своим чемоданом и аппаратурой со второго этажа и начинает убирать технику со стола в рюкзак.

— Жоржик, ты можешь пока остаться. Я дом оплатил. Или поедешь со мной?

— Я бы остался.

— Окей. Бемби, а ты чего расселась? Собирайся.

Это он мне ещё указывает? Я думала, он больше и не заговорит со мной.

— Я тоже остаюсь.

— Не обсуждается, малыш. Такси будет через пятнадцать минут. Бери вещи, которые тебе нужны.

Громко вздыхаю, закатываю глаза, беру со стола подаренный им айфон и ухожу домой. Совсем обалдел. Возомнил себя рыцарем и спасателем.

Подхожу к своей калитке и замечаю газель с грузчиками и папу с его крысёнышем. Еле сдерживаю смех, потому что она сделала мелирование.

— Это что? — Киваю на грузчиков.

— А слово «здравствуйте» ты забыла? — Нудит папа. — Я не могу себе позволить столько дней жить в отеле, если ты забыла. Мы с Викой будем жить в моём доме. Мамины вещи сейчас увезут. Викины привезут. Тебе придётся это принять, Татуль.

— Ясно. Счастливо оставаться! — Бросаю даже не оборачиваясь и возвращаюсь к соседскому дому.

— Тата! Татуль! Дочь! — Кричит папа мне вслед, пока ноги несут меня вперёд. Я мешкаюсь и понимаю, что на самом деле мне некуда идти.

У Лешиного дома останавливается минивэн с шашечками на крыше, я, не долго думая, показываю водителю, чтобы мне открыл.

— Евгений? — Со скепсисом уточняет водитель.

— Он сейчас выйдет, — устраиваюсь на заднем сидении и наблюдаю через тонированное стекло, как эта Викуся что-то активно втирает явно нервничающему папе. — Я попью?

— Да, конечно, это для клиентов.

Меня уже не трясёт, меня штормит. Добрая половина бутылки проливается мне за шиворот, пока я пью. Я не в порядке. И боюсь, что уже никогда не буду.

Я в полнейшей раздрае. Сама себя уже не понимаю и не знаю, что с этим делать. За что мне это всё? Просто за что?

Захожу в свои мессенджеры и отвечаю подружкам, которые не понимают, куда я пропала, чтобы хоть как-то успокоиться и отвлечься.

Настя с Дашей отдыхают одни вместе на даче, может к ним поехать? Спрашиваю, можно ли к ним вписаться, и дёргаюсь, когда дверь разъезжается.

— Добрый вечер! — Женя зависает на секунду на мне. — Багажник откройте, пожалуйста.

Допиваю бутылку воды и поглядываю на папу. В этот момент как раз газель с мамиными вещами уезжает. Вот и всё.

— Можем ехать, — усаживается Женя рядом со мной.

— Ого, кто это вас так? — Таксист трогается и внимательно смотрит на Женю в зеркало заднего вида.

— Да ерунда.

— За девушку небось вступились. Красавица такая!

— Увы. Сейсмическая активность, — Женя ему так сухо отвечает, что водитель затыкается тут же.

И что это значит?! Я жду от него хоть какой-нибудь реакции, но он делает вид, что ничего не происходит и что меня здесь вообще нет. Копается в своём телефоне, а на меня даже не смотрит.

Наказывает. А мне всё равно. Абсолютно. Главное — свалить отсюда. Неважно куда.

Проверяю в мессенджере, когда мама была последний раз в сети. Мне невыносимо хочется ей позвонить.

— Мам, я хочу поговорить. Позвони мне, пожалуйста, — отправляю сообщение и сразу же выхожу из приложения. Я боюсь получить как позитивный ответ, так и негативный.

Меня разрывает изнутри от невозможности разделить свою боль с кем-то, разрывает от ощущения сплошной фальши и тотальной несправедливости.

— Малыш, всё будет хорошо, — вырывает меня из раздумий Женя своим прикосновением и словами. Будто мои мысли читает.

Опускаю глаза на его руку, наблюдаю, как он ласкает мою кисть большим пальцем, и слова застревают в горле. Меня терзают противоречия. Сердце и тело умоляют дать Жене шанс, а голова не позволяет. Очевидно же, что я тянусь к нему только потому, что больше некуда податься. И он это прекрасно знает. Нельзя обманываться, нельзя!

Дисплей на коленях загорается, и я вижу мамин звонок. Пульс учащается, и я понимаю, что совсем не подготовилась к разговору.

Женя, прочитав абонента, надевает наушники и отсаживается, давая понять, что не слушает.

— Алло, — мой голос дрожит.

— Звоню. Что ты хотела? — Мама первым же словом меня ранит.

— Не знаю… Папа приехал в наш дом со своей… А твои вещи увезли.

— Я в курсе. И?

— Ты вообще не переживаешь? Мам, — я начинаю плакать, — я её видела. Она очень похожа на меня. Ма-а-а-ам, почему так? Зачем ему девочка, как я?

Я срываюсь. Мой плач превращается в рыдания, мне становится тяжело дышать. Водитель что-то спрашивает у Жени, они открывают мне окна, Женя держит меня за руку, а мама в трубке молчит и всхлипывает. От её слёз мне и больнее, и легче. Значит, она не совсем чёрствая.

— Тат, мне это сложно говорить, но наш развод с папой — это наше дело. Он твоим отцом быть не перестанет, — наконец выдаёт мама.

— Я не могу на него смотреть. И на его крысёныша! Он извращенец!

— Значит, мне не показалось, — грустно усмехается мама. — Тат, она не на тебя похожа. Она похожа на мою лучшую подругу. Бывшую лучшую подругу. А я родила себе девочку, очень похожую на неё. Такой злой рок. И всю жизнь, смотря на тебя, вижу свою ошибку.

— Какую подругу? Ты о чём?

— Это не телефонный разговор. Потом как-нибудь.

— Мам, нет! Пожалуйста! Расскажи мне. Проясни хоть что-нибудь!

— Ты меня возненавидишь… С Таней и твоим папой мы учились в одном классе, — о маминой подруге, своей тёзке, я точно никогда не слышала, а потому утираю слёзы и плотно прижимаю телефон к уху, — когда бизнес твоего дедушки пошёл в гору, мы переехали из Беломорска в Санкт-Петербург, и я пошла в элитную гимназию. Там были дети интеллигенции. У всех семьи с историей, все потомственные петербуржцы и местная элита. А я девочка из Карелии с богатым папой, чьи заслуги никак не котировались. И со мной никто не общался, никто не звал в гости, я была даже не вторым сортом. Постоянно подвергалась издёвкам. И только Таня со мной подружилась. А в девятом классе она начала встречаться с твоим папой, и мой круг общения благодаря нему расширился. Я влилась в компанию и… поняла, что он мне нужен. Ни квартира на Мойке, ни папин бизнес, ни его деньги не давали такого впечатления, как родословная твоего отца. Все его дедушки, прадедушки и их отцы служили императорам, делали открытия, и вот это в нашем классе поистине ценилось. Я поняла, что он отличная партия. Мои деньги и его статус дадут мне всё, чего я хочу, и я их разлучила. А потом заняла сторону твоего папы и утешала его в расставании, и так мы сошлись. Таня, когда узнала, этого не выдержала, и пока мы все танцевали на выпускном, она, оказывается, покончила с собой.

— Ты отбила папу у своей лучшей подруги, и она покончила с собой?

— Мягко говоря, да, — выдыхает мама.

— И эта Таня была похожа на меня? И ты назвала меня в честь неё?

— Да. Поэтому ты у нас Тата. Чтобы как-то разделить.

— А я думала, в честь Татьяны Лариной.

— Нет, это моя подруга считала, что их с твоим отцом судьба свела. И они обязаны пожениться. И она хотела родить дочку Олю.

— Ты что, украла всю жизнь у своей подруги?

— Украла, — соглашается мама, — и счастья, как видишь, так и не обрела. Твой отец всю жизнь мне изменял и в итоге всё-таки нашёл себе копию этой Тани. Она даже смеётся точно также. Даже ходит.

— А я думала, что папа тебя очень любил.

— Он благородный человек, и естественно, он любил мать своих детей. Но не более.

— А он знает всё?

— Что я их разлучила? Нет, конечно. Наверное, ещё и из-за чувства вины он все эти годы старался меня полюбить.

— А ты меня возненавидела, потому что я похожа на эту Таню? — Произношу и смахиваю слёзы.

— Я себя возненавидела.

— Я подала документы в МАРХи, — перевожу тему. Я не могу это обсуждать. Я не готова ещё к этой правде.

— Я видела уведомление. Ты молодец! Я горжусь тобой!

— Правда?

— Да. И Таня мечтала в МАРХи учиться. И рисовала очень хорошо.

Блядь! Да она издевается!

— Мам, я не она, — быстро выпаливаю. Чертовщина какая-то. Пытаюсь понять, мне действительно нравилось рисовать или мама мне это всё навязала?

Тем временем такси выезжает на Адмиралтейский проспект, проезжает Исаакий и останавливается у шикарного отеля. К нам уже бежит швейцар, а я удивлённо смотрю на Женю. Даже в такой ситуации это меня поражает.

— Знаю, что не она. Но даётся это знание тяжело.

Жене помогают с вещами, а я просто плетусь за ним по пятам.

— Мам, спасибо, что рассказала. Я в шоке, но очень тебе благодарна. И… наверное, я теперь хочу поговорить с папой.

— Вот и правильно. Его можно понять, и меня можно понять. Надеюсь.

— Честно, понимать я не хочу. Пока это всё слишком для меня, — замолкаю. — Как Оля? Она эту историю знает?

— Я ей рассказала как-то пару лет назад. Нормально она, привет тебе передаёт.

Меня это больно задевает. То есть маленькой Оле она рассказала, а мне только сейчас? Я будто лишняя в их доме. Оля вылитая мама, а я вылитая папина первая любовь. Прелестно.

В ушах стоят Олины слова: «Когда и кого это останавливало?», когда я просила её не лезть к Денису на глазах у Лёши. Мне тогда так неприятно было от её слов, но теперь я в полной мере понимаю их смысл. И маму не остановило, и её не остановило, когда она Жене отсасывала.

— Ясно. Мам, мне пора идти, я в отель сейчас заселяюсь, — говорю, когда мне вручают отдельную ключ-карту.

— В отель? Со своим оборванцем?

— Ты про Женю? Этот оборванец меня поселил в люкс Фор Сизонс. А ещё сделал новый паспорт за час. Не такой уж и оборванец, мам.

— Понятно, — цедит сквозь зубы.

— Но ты не переживай, мы в разных номерах.

— А что так?

— Расстались. Оказывается, Оля ему отсосала. Парню своей сестры, представляешь?

— Не расслышала. Что Оля ему отослала?

— Не отослала, а отсосала, мам. Взяла его член в рот и отсосала.

— Тата! — Вопит мама в трубку, пока Женя закатывает глаза, а у швейцара глаза из орбит вылезают.