Глава 12

Алина. Мне стало плохо еще в прихожей Тиона. Стоило увидеть подарок, как в голову закрались нехорошие подозрения. Ведь не бывает таких совпадений? Однако я до последнего надеялась, что кто-то умудрился преподнести такой же шар, как мы выбрали в торговом центре для тайного возлюбленного Софии. Но последовавшее пояснение разом убили робкую надежду, обрушив на меня свинцовую правду. Так вот, по кому сохла дочь! Господи, и захочешь, а хуже не придумаешь. Но сегодня небеса были щедры на паршивые ситуации. Случайная встреча, шок в глазах дочери, ощутимо напряженное предплечье Тиона под моей ладонью. Я смотрела на Софию, замершую неподалёку, и чувствовала, как во рту разливается мерзкий металлический привкус. Наверное, нечто подобное чувствуют осужденные перед объявлением приговора. Домой я ехала примерно в том же состоянии – пришибленном, с раскуроченными мыслями и ватными, парализованными конечностями. Выйдя из такси, некоторое время стояла под окнами дома. Пыталась успокоить коротившие нервы и настраивалась на тяжелый разговор. Мне было ни жарко и не холодно, мне было невыносимо погано на душе. И вроде ничего плохого не сделала, а чувство вины с каждой секундой топило все сильнее. В окнах Софии горел свет, и я молилась, чтобы она проявила такую же ясность ума. Не истерила, не обижалась, а по-взрослому приняла факт моих отношений с Тионом. Но все пошло по очень плохому сценарию. Дома меня ждали гром и молнии, рванувшие сразу, стоило появиться на пороге. – Мам, как ты могла! Ты ведь знала, что я люблю его! – Не знала. Только сегодня увидела твой подарок у него на полке. Если бы ты хоть намекнула, что влюблена в Тиона… – Тиона?! Боже, что за тупое сокращение? – Он сам попросил себя так называть. Я не понимала, почему должна оправдываться перед собственной дочерью, но почему-то делала именно это. – Ты должна с ним расстаться! – С какой стати? У нас отношения. – Отношения?! Вы что… спите? – Нет, в ладушки играем. – огрызнулась я. – Твой сарказм абсолютно неуместен! Ты ведь старше его. Это противоестественно! Теперь все мои подруги будут считать тебя гадкой милфой! – на ее лице отразился неподдельный ужас. – И наверняка всем расскажут! Какой кошмар, как мне теперь в институт идти? – Мне кажется, ты драматизируешь. Мы взрослые люди… Но договорить мне не дали. – Немедленно прекрати это! – Зачем ты так? Она кричала и смотрела на меня безумными, ослепленными ненавистью, глазами, из которых без остановки текли слезы. Ее снова рвало на части, надрывно словно от нестерпимой боли. И отголоски этой боли вколачивались в меня ржавыми гвоздями – натужно, со скрежетом. – А как? Как ты себе это представляешь? Вы будете встречаться, а что при этом делать мне? Что я должна чувствовать, каждый раз видя вас вместе? Об этом ты подумала, когда уводила у меня мужчину? Фраза острым булыжником пробила грудь, намертво застряв в солнечном сплетении. Внезапно закончился воздух. Далеко не с первой попытки мне удалось прошептать: – Ты ведь это не всерьез. – А знаешь, плевать! Переживу как-нибудь. Хочешь, оставайся с ним. Только меня в твоей жизни не будет! – София… – Уйду к Машке. Она давно зовет на съемную квартиру. Желаю вам долгого семейного счастья! Она рванула в комнату, с грохотом хлопнув дверью. Я порывисто кинулась следом. Нельзя оставлять ее в таком состоянии! Возмущение, горечь, обида разом отступили под натиском старых страхов. В памяти нерушимыми окаменелостями хранились воспоминания о ее измененном, невменяемом состоянии, когда она вот также металась и билась в истерике, а затем находила успокоение в дозе. Грудь сдавило предчувствием неминуемой беды. Нет, я не могу допустить повторения! Остановившись под дверью, тихонько постучала. – Не сейчас! Не хочу тебя видеть! – София, пожалуйста, давай поговорим. – Я все сказала. Уйди! Но я не ушла. По стеночке сползла на пол и села под дверью. Кто хоть раз сталкивался с зависимостью, тот поймет. Будешь караулить днями и ночами, пойдешь на что угодно, последнее отдашь, лишь бы уберечь. Помню, как два года назад с ума сходила, не понимая, как ей помочь, как вырвать из наркотического дурмана. Обыскивала карманы, комнату, шарила по всем закуткам. Как одержимая провожала ее до школы, встречала после. Глупая, не понимала, что все свои дозы дочь получала именно там. А когда все открылось, перевела в лучшую гимназию, нашла деньги на нарколога, психиатра, и всегда была рядом. Шли дни, недели, Софийка оживала, нашла друзей в новой школе, вновь заинтересовалась учебой. Замахнулась на МГИМО. Помню, когда узнала о стоимости обучения, пришла в ужас. Но поклялась, живот надорву, но обеспечу ей образование. Благо не пришлось, баллы по ЕГЭ плюс бонусы от олимпиад позволили поступить на бюджет. И вроде все наладилось, только вот страх остался. Глубинный, почти панический. И сидя под ее дверью, я осознала, что не имею права выбрать Тиона. Иначе потеряю дочь. И разом накрыла апатия. Так и сидела застывшая, устремив взгляд в пустоту перед собой. Почти как тогда, узнав, что Денис хочет забрать у нас почти все. Вот только сейчас было гораздо хуже. Мне предстояло добровольно отказаться не от вещей, а от человека, кого полюбила всем сердцем, без кого больше не мыслила своей жизни. На машины, квартиры можно заработать, более того, без них можно прожить. А как прожить без НЕГО? Вновь топило отчаяние горькое, безысходное, по нарастающей, от собственного бессилия, несправедливости гребаного мира. Нет, с этими желаниями явно что-то не так. После первого моя жизнь перевернулась вверх дном. После второго вселенная оставила все кроме любимого. Господи, как можно иначе понять написанные слова? Пусть. Все. Останется. Как. Есть. Хотя бы год. Но мне не дали даже этого. Подразнили, дали подержать в руках сверкающую мечту и отобрали с болезненным щелчком по носу. А может, надо было писать иначе, используя четкие юридические формулировки? Пусть на ближайший год в моей жизни останется дочь, Тион, работа, квартира…? И тут же зарядила себе щедрой оплеухой. Глупые мысли, глупая я. Добрый вечер, я Алина, наивная, беспросветная дура, и я верю в чудеса. Здравствуй, Алина. Ты и правда полнейшая дура. Ведь чудес не бывает, как и сказок. Тебе ли не знать? В голове воцарилась звенящая тишина. И пустота в сердце. Из-за двери иногда слышались всхлипы, горел за окном неон. Я продолжала сидеть на полу, не в состоянии пошевелиться. И тихо умирала внутри. Тион. Алина приехала на следующий день. – Как прошло с Софией? – Не хочу об этом говорить. Когда в близком человеке что-то ломается, это чувствуешь и видишь сразу. Всматриваясь в родное лицо, я гадал, что не так. Те же милые ямочки, длинные реснички, вот только на дне васильковой радужки дрожала безутешная скорбь. Выходит, разговор с дочерью прошел очень непросто. Жутко хотелось расспросить, утешить, что-то придумать вместе, но я решил пока не лезть. Пусть улягутся эмоции, схлынет первая волна. – Я с тобой. Помнишь? – Конечно. Она улыбнулась одними губами, не затронув главного – потухших глаз. Жаль, не придал ее состоянию должного значения. – Поплаваем? Вопрос прозвучал как затаенная просьба. И я понял. Сейчас, в самых растрёпанных чувствах Алина, как никогда прежде, нуждалась в воздушном десерте, способном исцелить все невзгоды, меланхолию, разогнать хмурые тучки над головой. И устроил для нее лучший заплыв с облаками пены, ароматными свечами и горячей мыльной водой до краев. Она благодарила глазами, чувственными ласками, льнула теплой волной и целовала без устали. А утром вдруг разом сникшая, обреченная, поманила меня к себе. – Присядь, есть разговор. Я вмиг насторожился, а голову заполнили нехорошие мысли. Поэтому остался стоять там, где был – напротив кровати. – Пару недель назад София призналась, что влюблена, но имени не раскрывала. Сказала, всему свое время. Ходила окрыленная, счастливая. Попросила помочь выбрать новогодний подарок своему избраннику. – по ее щеке скатилась слезинка, а с губ сорвался судорожный вздох. – Мы выбрали красивый снежный шар… От внезапной догадки у меня потемнело в глазах. – Так ты поэтому так отреагировала, увидев подарок? Она кивнула и спрятала лицо в ладонях. При виде ее вздрагивающих плеч, мое сердце разрывалось от боли и досады. И надо же было такому случиться! – Нам нужно расстаться. – Это шутка? – Нет. Это моя реальность. София отреагировала очень бурно. Сказала, либо я, либо он. – Поверить не могу! И что ты ответила? Ее молчание стало мне ответом. Оно звучало громче выстрела и ранило сильнее разрывного снаряда. – Не желаю это слышать и понимать. Она не имеет права ставить тебе такие условия. Но еще большее недоумение вызывает твое безропотное принятие. – А что еще мне делать? – Жить своей жизнью. – Выбирая между ребенком и мужчиной, я всегда выберу ребенка. Реплика прошлась торцовой пилой по и без того сбоившей логике, оставив после себя глубокий срез. Просто в голове не укладывалось. О каком ребенке мы говорим? – Позиция достойная уважения, но не в этом случае. Софии семнадцать! – От этого она не перестаёт быть моей дочерью. Как и ты, не перестанешь быть сыном своей матери. Сначала Татьяна, теперь София, они ведь самые близкие, и мы не можем игнорировать их. – Говори за себя. – Хорошо, скажу, как есть. Я не могу позволить, чтобы она скиталась неведомо где, и не смогу нормально жить, зная, что дочь ненавидит меня. Как не смогу принять, что из-за меня ты не общаешься с матерью. Все сказанное всколыхнуло во мне бурю негодования и протест. Как объяснить, что за возможность быть с ней я готов пойти против всего мира?! И биться за нее, за нас до последнего даже с родными. Моей уверенности с лихвой хватит на нас двоих, но я больше не желал тянуть Алину. Тянуть в отношения, за которые она не готова бороться. Вроде взрослая, опытная, а ведет себя, как инфантильный подросток. Ведь можно поговорить с дочерью, взять паузу «на уладить», проявить характер и твердость, в конце концов! Вариантов масса, но она опять выбрала самый легкий. Вот уже во второй раз она готова отказаться от меня. Тем не менее я предпринял последнюю попытку. – Знаешь, что я вижу? Ты снова решила исчезнуть. Вместо того чтобы взглянуть трудностям в лицо, прячешь голову в песок. Как страус. Поговори с дочерью. Дай ей время. Уверен, она переосмыслит и успокоится. Как показывает опыт, юношеский максимализм быстро развеивается вдали от дома и поддержки близких. Тяжелый, полный неясных переживаний, вздох и отрицательный кивок. – Ты не знаешь ее. Я не могу так. – Алина, посмотри на меня. Нам хорошо вместе, ты мне очень дорога, я чувствую, что тоже тебе небезразличен. И ты позволишь взбалмошной девчонке все разрушить? Она подняла на меня заплаканные глаза. – Да, если на кону наши с ней отношения. Прости, я понимаю, каково тебе слышать… По венам растекалось жгучее разочарование. Она не услышала ни слова, или не хотела. Продолжает прятаться за нерешительностью и страхом. А может дело в другом? Я просто не тот мужчина, ради которого, она способна измениться. За которого стоит бороться. – Ни черта ты не понимаешь! В кои-то веки поверил, что в это гребаном городе встретил искреннюю, прекрасную женщину. Дурак! Как вдруг перед глазами возникло ее лицо в тот момент, когда вчера она появилась на пороге моего дома. Ведь еще тогда чувствовал подвох. – Погоди, ты все решила для себя еще вчера. Так ведь? – по глазам понял, что угадал. – Тогда зачем все это было? Я кивнул на смятую постель. Меня все сильнее душили гнев и обида. – Решила напоследок прокатиться на коне? Всласть потрахаться, чтобы хватило на подольше? Ведь ты у нас такая привереда, а тут племенной жеребец, грех не воспользоваться? Она отшатнулась, сжалась, задрожав всем телом. По щекам ручьями текли слезы. Но я не смотрел, полностью захваченный внутренними ощущениями. Ох, ты! Так вот, каково это – чувствовать себя использованным. Стало мерзко. До рези в сердце больно. – Не говори так. Я ведь люблю тебя… – сдавлено и едва слышно прошептала Алина. Бесценные слова, но произнесенные не в то время и не при тех обстоятельствах. И не способные склеить возникшую трещину. Даже не трещину… Внутри меня разверзлась пропасть, черная и бездонная, наполненная ядовитой жижей, за мгновение отравившей все чувства, надежды и устремления по отношению к этой женщине. Я сунул сжатые до хруста кулаки в карманы домашних брюк, только чтобы не разнести комнату ко всем чертям. – Кажется, тебе пора. Ей не сразу удалось встать. Как подкошенная, Алина валилась обратно на кровать и вновь нелепо дергала конечностями. Жалкая, враз обессилевшая, поломанная кукла, но теперь пробуждавшая лишь иррациональное желание втоптать посильней. С каждой секундой я зверел все сильнее. – Мои вещи… – донеслось сквозь гул в ушах. И это стало последней каплей. Лопнули канаты, голову заполнил оглушительный скрежет металла, напалмом рвануло изнутри. – Пошла прочь! Меня накрыло черной пеленой дичайшей ярости. Выбегала из квартиры она уже под грохот ломающейся мебели и звенящих осколков. Алина. Трескался и дыбился асфальт под ногами, угрожающе кренилось небо. Я брела к метро на автомате, не понимая, зачем и куда. Как пьяная, обезумевшая от невыносимого чувства потери и отвращения к самой себе. Хотелось выть, орать в голос, но больше всего забиться в щель поглубже и сжаться комком. Шагали мимо люди, наотмашь бил по лицу злой ветер, наказывая за глупость и слабость. А там, на тридцатом этаже, в уютной и теплой квартире, где было столько хорошего, незабываемого, остался ОН. Разочарованный и злой. Мужчина, который умел окружить заботой, нежностью, без надрыва. Мужчина, вновь возродивший меня к жизни, подаривший весну в середине зимы. А теперь до краев заполненный горькой обидой, недоумевающий, за что так некрасиво с ним поступили. Холодно снаружи, холодно внутри. И непонятно, удастся ли отогреться вновь. Часть меня навсегда осталась с ним. Новый шрам, новая боль, и винить некого, только себя. Добровольно полоснула по веревкам, оттолкнулась от милого сердцу берега и отправилась в одиночное плавание. Без парусов и карт, куда унесет. Теперь уже все равно. Подземка, грохот железных колес об рельсы, голос из динамика и равнодушные лица. Я воспринимала их застывшими кадрами, понимая и не осуждая. Никому нет дела до чужого горя, со своей бы жизнью разобраться. Слишком много вокруг такого, что невольно черствеет сердце. Путь до дома прошел в забытье. Двигались ноги, руки, а глаза не видели. Потухшие, полные слез, но уже пустые. Держалась из последних сил, но, переступив порог, не выдержала, разрыдалась. По-детски навзрыд, по-стариковски горько, с полным осознанием того, что только что натворила – уже не исправить. Никогда. А потом долго стояла под горячими струями душа, в тщетных попытках согреться. Покрасневшая, распаренная кожа, клубы густого пара вокруг, а внутри иней, как был, так и остался. Затем натянула старую футболку все с той же дурацкой надписью. Только в этот раз в зеркало смотреть не стала. Знала, ничего хорошего там не увижу. Сделав немыслимый вираж, жизнь вернулась к исходной точке и теперь укоризненно взирала сверху на нерадивую ученицу, упустившую бесценный шанс. Возможно, последний. За окном шум от проспекта и субботняя перекличка воронья. А в квартире невыносимо тихо. София ушла, как и грозилась. Но сейчас я была этому рада. Мне нужно пространство, чтобы прийти в себя. И время, чтобы найти силы простить ее, жить дальше, во что-то верить и надеяться. Но это все потом… Завернувшись в одеяло, я закрыла глаза. Больно смотреть, больно думать и вспоминать. Вот бы забыться, отключить чувства, память, и просто переждать. А что потом? Работа. Одиночество. Бег по кругу. Пусть так. Но божечки, за что? Тион. Ночь прошла в полузабытье, редкие моменты беспокойной дремы мгновенно прерывались потоком мрачных мыслей. Я дотошно изучил потолок в гостиной. Да пришлось перебраться на диван, спальня превратилась в груду мусора, ведь я разнес там почти все и еле удержался, чтобы не спалить ее дотла. Слава богу, вовремя опомнился. Разбитые в мясо руки саднило, но неприятные ощущения терялись под натиском внутренних разрывов. За минувшую ночь я до скрипа загонял последний разговор. Совсем как одну из своих головоломок, пытаясь отыскать верное решение. Возможно, не стоило рубить сплеча. Не срываться в эмоциональное днище, не агрессировать, а призвать логику и здравый смысл. Поговорить с Софией, дать возможность матери и дочери пережить возникший конфликт. Выдержать паузу. Хорошие мысли, правильные, только вот очень запоздалые. В тот момент мой мозг выдавал только одну фразу – ОНА ИСПОЛЬЗОВАЛА МЕНЯ. Черт бы побрал непомерную мужскую гордость! Легко держаться непредвзятым с клиентами, и невозможно, когда дело касается личного. Наступил первый рабочий день года. Капризно куксилось над головой небо. По лобовому стеклу накрапывал дождь. Я стоял в пробке, рассматривая плывущие по тротуару зонтики. Начало новой недели, а как будто жизни. Часы на приборной панели уснули, не желая перемещаться. Странная штука – время. То тянется словно резина, то берет сумасшедший разбег, только успевай ловить. Еще непонятней с воспоминаниями. Годы до встречи с Алиной выстроились в вереницу интересных, в чем-то сложных, в чем-то веселых, но выцветших слайдов. И лишь дни, проведенные с ней, все еще полнились красками, эмоциями, запахами. Их не хотелось отпускать. Хотелось закрыть глаза и отмотать назад туда, где все было хорошо, тонкие запястья на моей шее, выдох в губы и беззаботным счастьем цвели васильки ее глаз. Позади раздался пронзительный гудок, вернув меня на землю. Тронулись впередистоящие машины, возобновившийся трафик помог соскользнуть с опасной темы. Не об этом надо думать, не сейчас. Строгий черный костюм, белая рубашка, гладковыбритое, но осунувшееся лицо. Таким я вошел в отремонтированный офис и вопреки заведенному порядку направился в кабинет партнера. Само по себе нонсенс, а тут еще улики. Окинув меня оторопелым взглядом, Карим застопорился на руках и присвистнул. – Что стряслось, брат? – Расстались с Алиной. Как истинный юрист, он мигом сопоставил улики с причиной и видимо пришел к неутешительным выводам. – И как она? – крайне настороженно поинтересовался он. – Не пострадала. А вот моя квартира нуждается в ремонте. Скинь контакт своей бригады. – Окей… если захочешь поговорить… – Пока нет. – Понял. Но какого черта произошло? Даже мой до предела напряженный, предупреждающий взгляд его не остановил. – Вы же во вторник были у нас. Ворковали как голубки, не понимаю, что могло случиться? Я молча вышел и до позднего вечера разгребал бумаги на столе. За окном стемнело и вновь накрапывал дождь. Отхлебнув из кружки остывший кофе, я окинул взглядом идеальную чистоту и вдруг снова ощутил непреодолимое желание разнести все вокруг на хрен. Пришлось спешно покидать кабинет и ехать домой, от греха подальше. На следующий день раздался долгожданный звонок от Алексея. И как раз вовремя, я уже подумывал, не пора ли писать очередное заявление в полицию о пропаже и искать припрятанный супругой труп. – Багратион, здравствуйте. У меня новости. Даже не знаю, как сказать. В общем, мы решили с Инной попробовать еще раз. Ожидаемо. Наломав приличную кучу дров, мадам не на шутку струхнула и решила пойти на попятную. Или же ее бросил фитнес-дружок. Одно из двух. Я ни на секунды не верил в искренность гражданки Горских. И отлично понимал ее мотивы. Недоумение вызывало решение Алексея. Побитый пылесосом, с потеками дерьма на репутации и роскошными ветвистыми рогами… мужик, ты серьезно? Но свои мысли предпочел оставить при себе. – Хорошо, Алексей. Я всегда за примирение, искренне надеюсь, вам удастся сохранить брак. Будем на связи. Я понимал, их воссоединение – отсроченная проблема, но сейчас воспринял информацию, почти как благую весть. Для дальнейших судебных разборок нужна стабильность и трезвый ум, ни тем ни другим я сейчас похвастаться не мог. А по сему небольшая отсрочка всем пойдет на пользу. Они приведут в порядок чувства, я голову, а дальше посмотрим. Впереди вечер, и надо что-то придумать. Очень кстати в офисе задержался партнер. И очень кстати за углом открылся новый ресторан. Здесь было много мяса, крепких напитков и не одной женщины. Идеальное место для мужских посиделок. Мы ели стейки с кровью и заливали сверху вискарем. Но сколько бы я ни пил, желанное опьянение все не наступало. Карим сидел рядом и сосредоточенно орудовал ножом, слушая мой монолог. Я не был краток, рассказал все подчистую, ведь рядом находился друг, с ним можно… иногда. – Вот отстой. – в своей манере подытожил он в финале. Зубочистка задумчиво перекочевала из одного уголка его рта в другой. – И мать, и дочь втрескались в тебя по уши. Но, может, все еще наладится? Мелкая перебесится, Алина одумается. Ты сам то, что собираешься делать? Выждать. Сделать первый шаг. Вернуть любимую женщину. Логично? Достойно настоящего мужчины? Вне сомнений. Вот только грош цена моим действиям, если это игра в одни ворота, а у второго игрока нет причин ее продолжать. Я бы мог хоть сегодня, но не стану. Если важен и нужен, она поднимет голову. Переступит через сомнения, отыщет наконец пресловутый стержень внутри и отстоит свое право на счастье, на меня, даже перед самым близким человеком. А если нет, значит, я сильно преувеличил свою значимость в ее жизни. Карим ждал ответ, нервно пожевывая несчастную зубочистку. Наверное, на моем месте он бы действовал, как в студенчестве – напористо, бился до последнего, без шанса на отказ. Но я – не Карим и мы давно не студенты. Поэтому сказал, как думал: – Время покажет. Домой я заходил трезвый, как стеклышко. Черт бы побрал хваленое хладнокровие. Чествовал себя гребаным айсбергом, растопить который не под силу даже сорокаградусному алкоголю. И мысли дурацкие, все об одном. Позвони она сейчас, я бы ответил не задумываясь. Появись на пороге, впустил. Я ждал, что она переосмыслит, по-женски все рассудит для себя. И поймет, все еще можно исправить. Я ждал хоть какой-то весточки. Пусть даже сообщение. Прошли сутки, вторые, третьи, но Алина так и не появилась. И этому было всего лишь два объяснения. Либо она в глубокой депрессии, либо я действительно ничего не значу для нее. Алина. В Москве остались только черные БМВ. Я видела их на проспектах, светофорах, вдоль парковочных зон, по дороге к метро и из него, видела даже в своем районе – одну за другой. И каждый раз замирало сердце, взгляд проникал сквозь лобовое стекло. Тихо нашептывала надежда – это он, теперь точно он. Видишь знакомый профиль и любимые руки на руле? Ан нет, не он. И я снова брела по улице, выхватывая глазами очередной черный седан. У меня не осталось поводов для радости, сил, желаний, одни сплошные БМВ. Позвонила Белла. Ей хватило минуты, чтобы осознать размеры бедствия. Спустя час она стояла на пороге с бутылкой красного, пакетом лимонов и огромной шоколадной плиткой. Терпеливо слушала, пока я выдавливала из себя слова – натужно и болезненно, как кровь из пальца. Обнимала, отпаивала вином. Не возмущалась, не судила, просто очень переживала. И постоянно вздыхала. – Я понимаю твой выбор и причины, продиктовавшие его. Но и Багратиона я тоже отлично понимаю. Для него любимая женщина – это счастье и главная драгоценность. И он никогда не согласится на полумеры – любить, так всем сердцем, и быть единственным и главным во всем. А тут такое… Его не просто задвинули, а вычеркнули. – А как иначе? Скрываться, встречаться втайне от Софии? Или вычеркнуть ее из жизни? Поверь, если бы был иной выход, я бы ни за что не отказалась от него. – капали на столешницу слезы, тянуло холодом из хлипкого окна, но больше от внутренней изморози. – Я надеялась, он поймет. – Мужчины вообще не готовы услышать, что они не номер один в нашей жизни. Тем более такие горячие парни, как он. – Думаешь, я сильно ранила его? На меня устремился предельно честный, полный невыразимого сожаления взгляд. И меня затрясло пуще прежнего. Тепля ладонь опустилась сверху на мою. – Не вини себя. Ничего хорошего и спасительного в этом нет. Я не буду говорить все наладится, и о том, что ты – сильная, тоже не стану. Ты – это ты, какая есть, но подумай в сторону перезагрузки отношений. Не сейчас, чуть позже. Интуиция подсказывает, шанс есть. А она у меня, сама знаешь, как у Нострадамуса. У нее был красный диплом по специальности «Мужчины», а у меня пробоина в сердце. И она латала как могла. Спасибо ей за это. В который раз я благодарила небеса за столь преданную, мудрую подругу. Что бы ни происходило в моей жизни, Бельчонок всегда оставалась рядом, готовая поддержать, а если надо поддать пинка под зад. Провожая ее, уже на пороге вдруг вспомнила. – Белл, а лимоны-то зачем? – Когда будет совсем невмоготу, кусай и жуй прям с коркой. Станет легче. Проверено. И она обняла не то смеющуюся, не то хлюпающую меня и чмокнула в щеку. А затем растворилась в сумерках январского вечера. Понимающая, ироничная, но всегда теплая в душе. Спустя неделю вернулась София. Тихонько зашла, не поднимая головы, и скрылась в комнате. Юношеский максимализм разбился о реальность, как и предсказывал Тион. Он был прав во всем. Тогда и сейчас. Было бы смешно, если бы не было так больно от одной только мысли и НЕМ. Перед сном в спальню заглянула дочь. – Ма-а-м, обнимешь? – Извини, мне нужно время. С этими словами я тихонько прикрыла дверь своей комнаты, и мне ни капли не было стыдно. Судьба – невыносимо коварная злодейка. Благодаря Софии мы встретились, из-за нее же и расстались. Я могла бы сказать: нет, я ее не виню. Но это было не так. В глубине души, противной трясиной булькала обида. Дочь могла бы принять новость иначе, по-взрослому, но разобиженное дитя негодовало и топало ногами. Наверное, для нее все произошедшее – всего лишь неприятный эпизод, который сотрется из памяти, как написанная мелом на асфальте обидная надпись. И еще не скоро София сможет понять, что значил тот выбор для меня. Наивность, молодость, эгоизм – в самом ярком проявлении, вот только мне от этого не легче. Когда-нибудь меня отпустит, уйдет обида и горечь, а пока моя психика нуждалась в самом ценном лекарстве. Надеюсь, оно сработает. Если бы не работа, я бы совсем расклеилась. Новые заботы и обязанности, держали в тонусе и одновременно срабатывали, как обманка на глупую утку. Здесь проблемы отступали, создавалась иллюзорная видимость нормального будущего. Я к чему-то стремилась, перелопачивала кучу дел, не задаваясь вопросом – зачем? Делай, что должно, и будь что будет. Мой случай. Семен практически не появлялся. Все вопросы мы успешно решали по телефону или почте. Складывалось впечатление, что, делегировав мне полномочия управляющей, начальник выдохнул и занялся другими делами. Приезжал лишь раз в неделю, слушал отчет по работе, проверял обстановку и вполне довольный отчаливал. Но в очередной визит, винодел то и дело бросал на меня внимательные взгляды, а под конец встречи не выдержал и негромко сказал: – Алина, все наладится. Что бы ни происходило сейчас, помните, даже после самой долгой ночи наступает рассвет. – Спасибо. Я непременно его дождусь, – ответила я со слабой улыбкой, хотя сама не верила. Ведь как только я выходила с работы, на плечи каменным саваном опускались и обстоятельства, и проблемы, и безрадостное настоящее. Миновал январь, просто соскользнул вереницей унылых дней в бездну, как сошедший с рельсов состав. Оставив после себя пустоту. Наступивший февраль принес с собой холод и пронизывающие ветра. Мир вокруг вьюжил, стал блекло-серым, словно выцветшая картинка из старого альбома. Потускнело не только за окном. Рассматривая в отражении февральскую себя, я видела измотанную, морально выпотрошенную женщину, которую жизнь не просто не пощадила, а щедро наколотила по макушке. Мое лицо лучше любого учебного пособия демонстрировало все признаки старения: морщины печали, скорби, грусти, тусклую кожу и круги под глазами. И вспоминая себя декабрьскую – цветущую, полную сил и вдохновения, играючи справляющуюся и с работой, с личной жизнью, я могла лишь горько усмехаться. Словно два разных человека. Меня по-прежнему одолевала апатия. Ничего не хотелось – есть, пить, дышать, даже зефира. Вернулась бессонница, и я проводила ночи, глядя в потолок. А вокруг клубилась дымка воспоминаний, подсвеченная неоновой вывеской из окна. И горькие слезы ручьем из глаз. А утром вставала, рисовала лицо и как сомнамбула ехала на работу.