8.3

Не знаю, в какой момент я перестала мерзнуть. Ураган, поднявшийся, едва ледяной меня бросил на заснеженном плато, стих. Ни ветерка, ни снежинки, но вот сил куда-либо идти или пытаться спастись, не было. Я находилась в странном оцепенении. Не хотелось ничего делать и вообще шевелиться.

Возможно, так на меня подействовал ледяной поцелуй, а может быть, стресс и холод. Я завернулась с шубу и прислонилась к стволу ближайшего дерева, а потом медленно сползла по нему вниз и закрыла глаза, понимая, что больше их не открою. Я не смогу проснуться и просто замерзну тут насмерть, свернувшись в калачик в сугробе. Так, наверное, будет лучше. Меня перестанут терзать Дилан со своей свадьбой, вряд ли бывший сдастся так просто, и Ранион с ледяными поцелуями. Смешно сказать, даже спустя восемь лет, изуродованный морально проклятьем, в моих глазах он оставался самым лучшим. И сейчас замерзая по его вине, я вспоминала прикосновения ледяных губ, и меня кидало в жар.

— Вал! Вал! — услышала я знакомый голос. Он доносился откуда-то издалека и заставлял возвращаться в холодную реальность. А я не хотела. Мне и так было хорошо, зачем реагировать на раздражители?

— Боги, Вал! Очнись! Я прибью этого сумасшедшего придурка! Открой же глаза!

Женевьев издавала столько шума, что я нехотя подчинилась и разлепила покрытые инеем ресницы, чтобы взглянуть в заплаканное, встревоженное лицо.

— Слава всем святым ты жива, Вал! — разрыдалась сестра, прижимая меня к груди.

— Жива, — послушно шепнула я и снова провалилась в беспамятство. Не чувствовала, как меня подняли на руки, как куда-то несли, а когда очнулась, даже не сразу поняла, где нахожусь. Долго лежала и смотрела в белый потолок, потом с трудом повернула голову и разглядела знакомую обстановку гостевой комнаты родительского дома. Я была у Женевьев. Лицо горело, голова была чумная и я не могла соображать вообще.

— Ты очнулась моя хорошая! — подскочила Женевьев. Потрогала мой лоб, покачала головой и приложила прохладную, смоченную водой тряпку. — Тебе надо отдыхать и больше спать, сестренка. Переохлаждение. Ты чудом выжила и ничего себе не отморозила.

— Я ненавижу его, — пробормотала очень тихо, сдерживая слезы. Мне было очень плохо.

— Знаю, — Женевьев присел рядом со мной на кровать. — Знаю. Он тоже себя ненавидит, поверь.

— Не думаю, — шепнула я чуть слышно и снова впала в беспамятство.

Я еще несколько раз так выныривала в реальность. Иногда за окном было утро, иногда день. Я открывала глаза, смотрела в потолок и снова погружалась в беспамятство или болезненный сон. Раниона я не видела, на улице не завывал ветер, снег если и шел, то без ветра и бури. Может быть Женевьев права и он тоже себя ненавидит. Или просто со мной в таком состоянии ему играть не интересно и он ждет, когда я окрепну? Тогда я бы не хотела выздоравливать вообще. Так хотя бы в моей душе царил покой. В те редкие минуты, когда я приходила в себя.

Окончательно я очнулась одним утром. Проснулась на мокрых от пота простынях, слабая, но со светлой головой, не путающимися мыслями и одним единственным вопросом, который был у меня в голове.

— Жен… — осторожно поинтересовалась я у сестры, которая сидела рядом со мной в кресле и вязала. — А где Пэрсик?

И только по потерянному и напуганному выражению ее лица я поняла, что ухаживая за мной, доставая меня с того света, про моего несчастного питомца она даже не вспомнила.

— А сколько дней прошло? — совсем потеряно спросила я, чувствуя, как в горле образуется комок.

— Десять… — как приговор произнесла сестра и я поняла, что по моим щекам катятся слезы.