8.4

Не знаю, зачем я пришел на следующий день в маленькую пустую квартирку, которая без Валенси казалась совсем нежилой. Казалось, я оказался в ней совершенно случайно. В душе было настолько странно, что я отказывался себя понимать. Наступило такое полное отупляющее разочарование, что хотелось выть на луну. Я знал, Валенси едва не погибла там, по моей вине. И, пожалуй, мне не было стыдно. В душе не шевельнулось ничего кроме пожалуй одного, я понял, что не хочу ее больше истязать. Просто не получаю от этого удовольствия. Но и отпустить ее не могу. Противно признаться себе, но если в Сноухельме не будет Женевьев с Девидом и Валенси, я останусь совсем один, в окружении духов зимы и холодных, глупых льдянок, которые послушно приходили в мою постель, но не давали ничего. Ни радости, ни разрядки. Живым я чувствовал себя лишь в окружении людей, но мое присутствие их убивало.

На следующее утро, после того как спасли Валенси, Жен орала на меня так, что казалось, будто она сорвет голос, а я стоял к ней спиной и вырезал очередную ледяную скульптуру. На сей раз не живое существо, а орнамент — красивый, запутанный, очень точно отражающий мое внутреннее состояние. Он должен был украсить одну из стен замка. А когда Женевьев, так и не добившись ответа ушла, я сорвался с места и отправился в квартиру к Вал.

Ее пушистый кот уже сидел у окна и смотрел на меня с настороженной выжидательностью. Ждал меня, или жрать. Впрочем, когда я прошел на кухню, то понял, ни того, ни другого. Лохматая скотина изволила лазить по плите и опрокинуть чайник. Вода разлилась по полу, ручка откололась, а сам чайник выглядел помятым. Перед миской, куда величеству надлежало насыпать еду, разлилась лужа. Пэрсик задумчиво стоял около нее и раздраженно дергал хвостом.

— Ну не гаденыш ли ты? — поинтересовался я, а кот взглянул философски и потряс передней лапой, как в день нашего первого знакомства. Типа давай, ледышка, убирай. Не видишь, что тут мокро.

Я мелочно заморозил лужу, поэтому, когда в миске появилась вожделенная еда, Пэрсик взглянул на меня как на своего самого злейшего врага. Признаться, я рассчитывал, что Пэрсик преодолеет свою брезгливость и пройдет по льду к еде. Не знаю, что я хотел добиться таким педагогическим экспериментом, возможно, принятия меня и моей стихии, но поганец орал, терся о мои ноги, шипел, задумчиво сидел, но не сделал ни шагу на холодное скользкое пространство. Пришлось переставлять ему миску на другое место. Пушистый зверь не желал принимать мой мир, а жаль. Он, пожалуй, единственный, кого бы я впустил. Ну и его хозяйку. Только вот нежности я к Валенси не испытывал.

Я пришел к Пэрсику и вечером, и на следующий день, а к концу недели он милостиво разрешил себя погладить. После дергал лапами и долго вылизывался, но наследующее утро едва я материализовался у окна запрыгнул мне на плечо и потерся мордой о щеку, правда потом спрыгнул и долго сидел на батарее отогревая лапы и зад и смотрел на меня недовольно, словно говорил — и что же ты такой холодный.

Стоило признать я прихожу сюда даже не ради Валенси, не потому, что ее питомец не выжил бы, если бы я не следил за ним. Мне просто понравилось общаться с Пэрсиком. Он не видел во мне монстра. Пожалуй, я вызывал у него всего лишь недоумение. Такой хороший и такой холодный, именно это читалось на его морде, когда он меня видел.