13.4

На вершине горы даже без меня завывал ветер. Тут никогда не было спокойно и тихо. Я спланировал на плоскую, еще до сих пор до конца не заметенную площадку, с возвышающимся в центре столбом. Когти разжал заранее, чтобы жертва рухнула вниз в снег.

Видимо, пока Дилан болтался в моих когтях и ловил физиономией колючие снежинки, он успел подумать о жизни, и пришел к выводу, что эта жизнь очень ему дорога. Поэтому едва он очутился на земле, тут же вскочил, нелепо зашатавшись, метнул в меня одно из своих заклятий и кинулся бежать. Заклятье я развеял на ветру мелким, черными бисером, а вот побегать ему позволил, только ветер усилил, чтобы он швырял в лицо снег и закручивал поземку у ног. Дилан увязал в сугробах, падал, но упорно полз вперед. Я даже восхитился его упорством. Наверное, в иной ситуации я бы вознаградил такое похвальное стремление выжить, но сейчас не мог. Оставлять Дилана в живых — это подвергать Валенси опасности, а, я глядя на нее, прикованную к столбу, осознал одну простую вещь — я не хочу, чтобы кто-то причинял ей боль. Единственный кому позволено ее мучать — это я.

А значит, от Дилана следовало избавиться. Хлесткий удар ветра настиг его и повалил в ближайший сугроб, припорошил снегом, и мне осталось только достать от туда безуспешно сопротивляющегося мужика. Наверное, где-то и когда он считался сильным. Магом, да и человеком, но что его силы по сравнению с мощью стихии? Разве он способен совладать с метелью, с порывами ветра, сорвавшими с головы шапку, с жалящими щеки снежинками? Стихию нельзя победить, обмануть или подкупить. Впервые за восемь лет я подумал о том, что проклятье Валенси можно воспринимать иначе, не как зло, а как дар. Я не могу дарить тепло, зато могу справедливость.

Мне не нужны были наручники, чтобы приковать орущего и вырывающегося Дилана к столбу. Их роль очень хорошо сыграл лед, плотно обхвативший его запястья. Пошевелиться с ним было нереально, а потом я просто обхватил руку мужчины и посмотрел в глаза, пуская по венам испуганного пленника мороз.

— Ты же понимаешь, что, я поступил с тобой в высшей степени милосердно, — тихо спросил я, заглядывая в еще живые, но уже покрывающиеся коркой льда глаза Дилана. — Ты чувствуешь только холод и страх, твое сердце остановится уже очень скоро, как только до сердца доберется лед, а Валенси умирала бы мучительно, когда холод становится нестерпимым, он превращается в боль, равную боли от ожога. Вот, на что ты ее обрек даже я ледяное чудовище, с замерзшим сердцем оказался на такое не способен, хотя ты и заслужил. А ты так оставил умирать ту, которую хотел сделать своей женой. И люди после этого считают монстром меня?

Он уже не мог отвечать, а я остался рядом до тех пор, пока из него не ушла жизнь, последнее, что он видел это мои безразличные ледяные глаза, и мне не было стыдно, потому, что смерть для некоторых это очень слабое наказание.