2.4

— Его зовут Пэрсик!

— У-у-у! — взвилась Китти с рук матери и кинулась к коту, намереваясь сграбастать в охапку. Пэрсик напугано попятился, и посмотрел на меня с таки укором, что даже стало его жаль.

— Эй! — позвала я племяшку. — Пэрсик живой, и он немного напуган, так как впервые в этом доме, да и вообще в этом городе. Ему холодно, страшно и немного одиноко.

— Мне нельзя его обижать, — понимающе кивнула девчушка. — А жалеть? — она раскинула ручки и, словно коршун, двинулась по направлению к коту.

— Жалеть тоже…. - заметила Женевьев, готовая кинуться спать кота от дочери.

— Давай, ты просто покажешь Пэрсику дом? И тогда он, думаю, разрешит тебе себя погладить!

Пэрсик посмотрел на меня с истинно кошачьим презрением, всем своим видом показывая, что он думает про «погладить», но послушно ушел за весело хохочущей Китти.

Мы с Женевьев прошли в зал, где уже был накрыт стол. Утка с яблоками, маринованные овощи, ароматная картошка, я словно вернулась в детство. Даже сама комната не очень изменилась за последние восемь лет. Нет, тут не было старой мебели или выцветших стен — мы никогда не жили бедно, и могли позволить себе и новую мебель и новый ремонт. Но новые вещи, мало отличались от того, что стояло тут раньше. Даже диван, стол, камин — все было на своих местах. Наверное, это особенность маленьких удаленных от цивилизации уголков — они неохотно принимают что-то новое и чуждое. Печально признавать, но я тут была чуждой.

— Здравствуй, Валенси, — поздоровался Девид, но его взгляд не потеплел. Он не был рад меня видеть, но это не имело значения. Мы с ним знали друг друга, но никогда не общались. Ему не была интересна сопливая младшая сестричка подруги. А Раниону была, мерзко шепнул внутренний голос, заставив вздрогнуть, и напоминая о том, какая же я все таки дрянь. Как только Женевьев терпит меня в своем доме!

— Вина? — поинтересовался Девида я послушно кивнула. Наверное, стоит немного расслабить мозг. А в следующий миг, поры ветра распахнул окно, которое, я вообще думала, закрыто на защелку. Зима же. В комнату ворвался вихрь снежинок, закрутился позёмкой по ковру.

Испуганно вскрикнула Женевьев, кинувшись в спасительные объятия мужа, а я осталась стоять как вкопанная, так как снежинки передо мной начали уплотняться и превратились в молодого мужчину, ослепительно красивого и такого знакомого. Мое ледяное проклятье. знакомые и незнакомые черты лица и холодный взгляд, от которого сердце казалось превратилось на секунду в ледышку, а потом мигом оттаяло и снова пустилось вскачь, потому что кровь с удвоенной силой побежала по венам

Ранион молчал, давал возможность хорошенько рассмотреть себя, понять, что же я тогда натворила. Не было больше улыбчивого обаяшки, от которого приходили в восторг и юные красотки, и их мамы, и младшие сестры. Передо мной стояло воплощение стихии — отстраненный ледяной и, что пугало сильнее всего, совершенно неживой… но невероятно прекрасный.

Длинные серебристые волосы, которые трепал ветер, ворвавшийся вместе с Ранионом в дом, алебастрово-белая кожа. Ресницы, словно припорошённые снегом и прозрачные ледяные глаза, такие голубые, что кажется в них навсегда замерзло летнее небо. Черная атласная рубашка, лишь подчеркивала неестественную белизну его кожи — Ранион был прекрасен и недоступен, словно мастерски сделанная снежная скульптура.

— Ну, здравствуй Валенси.

Молодой человек плавно переместился ближе, и меня обдало ледяной волной, когда он остановился рядом со мной.

— Не об этом ты мечтала, Рыжая, когда делала меня таким? Так ведь? — С холодной усмешкой в голосе поинтересовался он и поднял руку к моему лицу. На секунду коснулся подушечкой пальца моей губы и повел линию вниз по подбородку. — Ты стала красивая.

По телу пробежала дрожь от его ледяного прикосновения, а то место, по которому Ранион провел пальцем, кажется, покрылась инеем. Не удивлюсь, если у меня будет обморожение на скуле и щеке. А Ледяной обрисовал пальцем контур моих губ, и меня затрясло от холода.

— Мне было двенадцать! — глухо отозвалась я. — Единственное, о чем я могла мечтать о том, что мы пойдем вечером вместе гулять и будем любоваться закатом.

— По твоей милости, я только эти и могу заниматься — прошипел он. — Вот уже восемь лет. Тебе не кажется это несправедливым, Рыжик?