Глава 1. От станицы до столицы

С погодой везло. Конец июня стоял теплый, щедрый на дожди. Степь цвела ярким разнотравьем. Ласковый восточный ветер тыкался щенком под коленки и шептал запахом тюльпанов:

— Беги, девочка…

Седьмой час утра. По дороге меня обогнал рейсовый "Икарус". Я помахала шоферу рукой. Он кивнул, узнавая. Я прибавила шагу. Хотя прекрасно знала, что времени хватает. А водитель еще заедет домой позавтракать. Но бежать хотелось. С горки вниз, мимо белой стены Храма Воскресения Христова, к площади и стоянке автобуса. Просто бежать вперед.

— ЗдорОво ночевала, красавица! Кудай-то ты с утра да пораньше?

— Слава богу! ЗдорОво ночевал, казак?

Со мной поравнялся Федька Табунщиков. Верхом на вороном своем жеребце. Босиком и в черных штанах с красными лампасами. Мой однофамилец и дальний родственник. Настолько дальний, что надумал свататься ко мне этой осенью. Я попробовала пропустить его вопрос мимо ушей.

— Слава богу, лапушка! Почему с рюкзаком?

Вот привязался! Всем должна я докладывать, куда еду, зачем.

— Еду в Ленинград.

— Зачем?

— Глаза на рынке продавать.

— Да знаю я! В университет надумала. Говорю тебе, замуж за меня выходи, Владка! Поженимся осенью, я тебе дом над Доном построю! Хошь, рядом с Обителью. Ты же туда со своей бабкой по воскресеньям ходишь, а еще комсомолка!

— Нет, Табунщиков. Не уговаривай и не надейся. И я не комсомолка, не выдумывай.

— А ты оставайся, Владочка. А то не вернешься назад, что я делать стану?

— А ты в Дон кидайся. Только смотри, с высокого берега прыгай, и головой вперед старайся.

— Не жалеешь ты меня, не любишь, а я только о тебе и думаю. Руку вон правую до мозолей об себя стер.

— Об Танюху Краснянскую ты себя стер.

— Врут бабы! Наговаривают на казака, ведьмы старые…

Мы привычно препирались. Вороной фыркал и мотал красивой тяжелой башкой. Я посмотрела на парня внимательно. Все же уезжаю за полторы тысячи верст. А вдруг и вправду не вернусь?

Солнце со спины подсвечивало плечистую сильную фигуру. Из-под фуражки выбивался черный чуб. У нас в семье все чернявые. Только я да бабушка блондинки. Пахло табаком, мужским потом, седельной кожей. И конем, понятное дело. Щетина на щеках мужчины грозила перерасти в бороду.

Федька поймал мой взгляд.

— Я побреюсь, лапушка. Обязательно. Не уезжай! Приходи лучше вечером целоваться, а?

Хороший он парень, но болва-а-а-ан!

"Икарус" уже стоял на площади, первая дверь открыта. Я, не оборачиваясь, махнула рукой верховому. Сегодня утром из станицы уезжала только я одна.

Я давно никуда не ездила на поезде. Лет десять, если не больше.

К родне в Ростов и Ворошиловград мы с бабушкой добирались на автобусе. На день Победы нас от школы возили в Волгоград. Опять-таки на автобусе. Экскурсия почему-то всегда была одна и та же, к дому героя Павлова и в Панораму. Но учителя и школьники привыкли и радостно потом бегали в областном центре по магазинам. В них ничего не было, кроме консервов и конфет. Не шоколадных, разумеется, их, поди, и в самой Москве днем с огнем не найдешь. Мы с бабушкой любим карамель. Вот ее в большом гастрономе под братским названием “Минск” всегда хватало. Я покупала самую разную, давно распробованную и с незнакомыми названиями. Потом бабушка перемешивала конфеты в большой керамической вазе. Я всегда брала наугад, не глядя. Иногда тайком загадывала желания. Сбудется-не-сбудется. Вот такая моя личная примета.

Сегодня утром я по-привычке сунула руку в волшебную конфетницу. Три штучки на дне. И я точно знала, что это лимонные леденцы. Увы. Погадать не вышло. Я взяла две. Все же я в дорогу отправляюсь. Одну оставила бабушке.

У входа в плацкартный вагон стояла проводница в красном берете. Я протянула ей заветную картонку билета. Она оглядела меня с ног до головы тяжелым взглядом из-под набрякших невыспавшихся век. Потом посмотрела на билет, словно в первый раз увидела.

— Ты где его купила? — до меня долетел запах. Как выражается наша соседка Любаха “со вчерысь”.

— В Суровикино.

— Ты одна?

— Одна.

— Лет скока?

— Девятнадцать, — я не понимала, если честно, смысла допроса при посадке на поезд Волгоград-Ленинград.

— В сторонку пока отойди, — тетя в форме показала себе за спину.

Мимо нас проходили люди с вещами, коробками, котомками. Показался полный одышливый мужчина в железнодорожной форме.

— Начальник! Вот ты тока погляди! Что прикажешь делать? — проводница негромко, но язвительно обратилась в толстому дядьке, тыкая с мою сторону красным флажком.

— А чё? — тот сделал непонимающее лицо.

— Через плечо! Куда мне ее девать-то?

— У тебя ж напарника нет? Вот в своем купе и запри, — начальник поезда старательно делал вид, что торопится. Проводница зацепила его за рукав. — Катерина, отпусти меня на волю!

— А место ее как же? Пропадет?

— Бери, так и быть, продавай. Но чтоб тихо, поняла? Если что, я в отказ пойду полный.

Лично я ничего не поняла из их диалога. Электровоз тонко свистнул.

— За мной, — скомандовала бывалая тетя по имени Катерина.

И мы пошли в следующий вагон. Там повернули назад. и женщина завела меня в узкое служебное купе. Велела сидеть тихо и ушла. Лязгнула ключом в замке.

Целый час я просидела на теплом дерматине узкой полки в обнимку со своим рюкзаком, запертая наглухо. Состав тронулся. Город остался позади. Залитая щедрым солнцем степь развернула крылья в обе стороны от железной дороги. Обещала путешественнику разное впереди. Я не боялась. Наоборот!

Тут радиоточка прошлялась, попыхтела и звонкий мальчишеский голос запел:

— Я не знаю, что сказать тебе при встрече, Не могу найти хотя бы пары слов…

Наплевав на странные обстоятельства, настроение подпрыгивало до небес. Сердце радостно громыхало в лад с колесным перестуком. Я бросила рюкзак на полку, подскочила и завопила:

— И снова седая ночь, и только ей доверяю я, Знаешь, седая ночь, ты все мои тайны!

Никогда бы я вслух не призналась, что мне нравится Ласковый май, но прыгать и петь приятно было зверски.

— Ты чё орешь?

Дверь купе уехала в сторону. На пороге стояла Катерина. Запах непереваренной водки заполнил тесное помещение всклянь.

Я не успела ответить. Катя сделала шаг и упала в дерматиновый комфорт служебки.

— И что б ни шагу! — поделилась она последней волей и вырубилась.

Я повернула запор на двери вертикально и укрыла женщину пледом.

Ласковый май гнал свой репертуар дальше. Я скинула кеды и залезла на верхнюю полку. Спать. А что еще в поезде делать?

Я проснулась от страшного стука в дверь

— Катюха, чаю дай! Титан холодный! Вставай, запойная!

Катерина признаков жизни не подавала. Я спрыгнула с полки вниз. Дверь тряслась. Судя по звуку, лупили не только кулаками, но и сапожищами. Я напялила алую Катину беретку и форменную тужурку застегнула поверх платья. Повернула замок и отступила на шаг.

Дверь с грохотом уехала вбок.

— Катюха!

Громадный, голый по пояс и поросший диким черным волосом мужик оторопела уставился:

— Ты хто?

— Сменщица.

По грубому, со шрамом в углу рта, лицу поползли мысли. Пьяное раздражение менялось на радостную похоть. Не стесняясь ничуть, мужик сунул разрисованную лапищу в синие спортивные штаны с полосками по бокам и поправил там себя. Выдохнул и осклабился:

— Работаешь?

Короткий коридор накрыло водочным перегаром. Я взяла в руку сверток с сигнальным флажком. Просто было нечего взять. Инстинктивно чуяла в вопросе подвох.

— Чё молчишь, ластынька? Я спрашиваю: работаешь? — он щупал глазами меня от шеи до коленок. И обратно. Дернул горлом и громко сглотнул.

— Я чай сделаю, — проговорила я.

Мужик сантиметр за сантиметром втягивал себя внутрь купе.

— Чай подождет. Отведай-ка, ластынька, страсти моей нежной…

— Я те отведаю! Я те так отведаю! — Катерина поднялась вертикально с места, как зомби, — катись отсюдова, колобок…

Дальше шел непечатный поток, описывающий внешность, намерения и действия мужчины. Крик, мат и водочный дух. Проводница век не понимала.

— Чай будет сегодня или нет?

В переходе между титаном и служебным купе места не осталось вовсе. Невысокий дядя в темно-красном пиджаке на голое тело разделил собой меня и любителя страсти нежной. Низ его фигуры радовал все теми же спортивными штанами с тройными тонкими лампасами.

— Ты откуда? — малиновый пиджак забыл временно про чай.

Я почуяла, что врать не стоит.

— С Дона.

— Да ладно! — он заметно обрадовался. На кистях его рук и груди, видной между лацканами лапсердака, живого места не осталось от татуировок. — станица какая?

— Усть-Медведицкая.

— Землячка! А я Миша Арчеда. Слыхала?

Я кивнула. Кто ж не слышал про Мишу Арчеду? Воров в законе не часто родит Донская земля.

— Обнимешь?

Тут явно таился все тот же мотив. Я выставила ладонь вперед и отступила на шаг. Качнула отрицательно головой. Пауза повисла.

— Ну и ладно! — легко согласился вор, — эй! Братва! Кто зему мою обидит, тому вырежу грабли по самые яйца.

И все. Никто больше не интересовался мной. Я стала возиться с баком для воды. Мужики вернулись к картам. Катерина залегла обратно в щель между мирами. И храпела почти до самого Питера.

В Ельце я вышла купить какой-нибудь еды. Кругом торговали малосольными огурцами, вареной картошкой с укропом в кульках, свернутых из газеты, пирожками с повидлом и жареными семечками. Я, вытянув шею, пошла вдоль бабушек в белых платках. Женщины в ярких синтетических платьях громко зазывали любителей на свой товар. Я заметила в их корзинах полулитровые бутылки и четвертушки с самогонкой. Краснолицый милиционер прохаживался неподалеку, приглядывал за торговлей. Пахло железной дорогой, горячей пылью едой.

— Сестренка, на картофан полтинника не хватает. Одолжи, а?

Я посмотрела. Невысокий парень в изношенных джинсах и мятой рубахе. Смешные усики и бритый затылок. В каждом ухе по две отдельных серьги.

— Вот это глазищи! Это что ж за цвет такой?

Я не стала отвечать. Меня часто об этом спрашивают.

— Одолжи ему! — ворчливо вступилась за меня старушка, — отдавать-то как будешь? В Питере на Невском?

— А чё? И отдам. Мы музыканты, бабуля, а нами не пропадает. Подходи на Рубинштейна дом тринадцать, ясноглазая, я все верну.

Молодой мужчина усмехался и глядел на меня оценивающе. Это смущало. Гораздо больше, чем зоологическая похоть Колобка.

— Не надо. Я так.

Отдала старой женщине деньги за себя и за того парня. Взяла еще теплую картошку и огурцы в газете “Елецкая правда”.

— Вот послушай, — он остановил меня за плечо. — Там, где я, бабульки с вареной картошкой. Там подсолнухи осыпались в кульки. Там мохнатые окошки да лукошки. Там палят свои цыгарки мужики.

Парень прищурился хитро:

— Ну? Как тебе, ясноглазая? Нравится?

Я ничего не смогла поделать с собой. Я смутилась и покраснела.

— Вот черт бритай! Щас девку прям на глазах уговорит, — восхитилась старушка с картошкой.

— Тише, бабка, мы народ приличный, — притворным басом рекомендовался музыкант, — ну?

— Мохнатые окошки — это не звучит. А вот “подсолнухи осыпались в кульки” — это сильно, это стихи, — проговорила я себе под нос.

— А ты понимаешь в этом деле? — его ладонь ненавязчиво лежала на моем плече. Как так и надо.

— Я мечтаю научиться. До свидания, — я отстранилась.

— Мы в тринадцатом вагоне, ясноглазая. Приходи дальше сочинять, — смеялся мне в спину поэт.