Глава 11. Митинг и петтинг

— Владочка, просыпайся!

Кто-то нежно трогал меня за плечо. Вообразив со сна, что это Кирсанов, я пихнула ногой говорившего.

— Эй! Ты чего лягаешься, Владка! — раздался обиженно-счастливый голос Гришки.

Я распахнула глаза и села.

— Выспалась? — полная физиономия приятеля светилась от радости, — уже пять вечера. Поднимайся, не следует спать на закате солнца.

— А во сколько сегодня закат?

— В двадцать два двадцать четыре по Москве! — засмеялся Гриня, — твои штаны высохли. Сегодня солнце целый день и вовсю. Смотри, что я нашел в кармане твоей куртки.

Чувствуя настойчивый зов природы, я побежала в туалет. Шлепала босыми ногами по паркету. Несмотря на очевидную скудость средств, общую ветхость и старинность, квартира парня совсем не выглядела запущенной. Скорее наоборот.

— Зачем ты шарил в моих карманах? — крикнула я хозяину апартаментов из-за двери ванной.

— Я не шарил, — оскорбился Григорий, — ты разбросала ключи от машины везде и где попало, я просто положил их в карман. Классная курточка у тебя. Итальянская. Какой-то Гукки.

— Не Гукки, а Гуччи, балда. И она не моя.

Я стянула одежду и встала под теплую воду. Красота! Я водила по коже новым куском земляничного мыла, которое выдал мне накануне толстяк. Запах спорный, конечно, но мне нравился. Тут я увидела оттопыренное ухо, светло-голубой глаз и угол рта в щели между стенкой и белой клеенкой занавески:

— Зильбертрудт! Ты подглядываешь, бесстыжий!

— Я не подглядываю. Я любуюсь.

Физиономия скрылась. Вместо нее показалась рука.

— Вот что я нашел в твоем кармане.

Сквозь воду мне никак не удавалось разглядеть.

— Что это?

— Деньги. Грины.

— Чево?

Я выключила воду и протерла глаза полотенцем.

— Целый пресс баксов! Только они кровавые, — придушенным шепотом проговорил Гриша.

Я вспомнила.

— Это чужие.

— А я думал, что мы их постираем, — ухмыльнулся пиратски мой приятель, — и пропьем.

— У тебя есть реальный тайник? — спросила я, забирая деньги из пухлый алчных пальцев. Нашла стопку газет, оторвала кусок и завернула.

— У меня есть все, детка! — проговорил басом Григорий, велел, — за мной.

Мы вернулись в кухню. Половину пространства там занимал желтого дерева буфет. Колонки и резные филенки намекали на восемнадцатый век.

— Гляди, — Гришка таинственно понизил голос.

И действительно. Загогулистая балясина, на которую опирался левый зеркальный шкафчик, под нажимом Гришкиных пальцев отвалилась вбок. В торце обнаружилось цилиндрическое углубление, весьма схожее формой с моим денежным рулоном.

— Бабушка тут прятала склянку с кокаином, — гордо сообщил толстяк.

— Твоя бабушка была наркоманкой? Когда она умерла?

— Все тебе интересно маленькой, — надменно прогудел Гриня, отбирая сверток долларов в газете.

Ввинтил ловко пресс в дыру в дереве. И поставил изящную точеную опору на место.

— Как тут и было! Знаешь, Владка, сколько эта мебель перенесла обысков за две мировые войны и Революцию? Ни в сказке сказать, ни пером описать! Жаль, что искатели не писали углем на обоях, знаешь, как саперы в Отечественную: “Сержант такой-то, мин нет”. А у нас, например, чекист Дзержинский: бриллиантов нет, капитан НКВД Урицкий: бриллиантов нет. Или, майор МГБ Андропов: бриллиантов нет. И так далее. Без конца… но сюда никто не догадался заглянуть.

Я знала. Трепаться Зильбертрудт способен бесконечно. Сочиняет влет. Я открыла было рот и выгадывала паузу, чтобы расспросить подробнее про бабушку-кокаинистку. Но не успела. Гриня сказал:

— Пей чай и жуй батон с маслом. Через десять минут выдвигаемся.

— Куда?

— По Невскому вниз, и на Московский вокзал. У меня митинг по выносу бюста Ленина из Большого зала. Ты пригодишься, — как-то даже сердито объявил Гришка. И пошел к двери. Чем-то там гремел, вроде чайника.

Я пригожусь? Я развела в большой кружке коричневую чайную заварку из белого фарфорового чайника крутым кипятком и уставилась на приятеля.

— Владочка, кушай и пошли, — взмолился без лишних слов Григорий.

— Может, на машине поедем? — улыбнулась я, набив рот бутербродом.

— С ума сошла! — возмутился толстяк, — это же Московский вокзал, понимать надо! Растащат по винтикам, мы на два шага отойти не успеем. Лучше вечером ты меня покатаешь.

Он мечтательно завел глаза к потолку. До него было метра четыре, не меньше.

— Вечером заявится Кирсанов и обломает кайф, — сказала я.

Я переживала. Надеялась, что дамский любимец нарисуется здесь. Как он догадается, где я? Надо в общежитие вернуться, там найти меня проще всего. Но ехать в общагу не хотелось. Хотелось на митинг поглядеть.

Я наблюдала с интересом, как хозяйственный парень укладывает бутеры в тщательно вымытые пакеты из-под молока.

— Чай в бутылку нальешь? — улыбнулась я. Жаль, что у нас в станице не продают молоко в полиэтиленовой таре. Только в стеклянной.

— Фи! У меня есть настоящий китайский термос! — гордо сообщил Гришка, — будем пить чай, как белые люди, и не тратиться на бурду из кастрюли и беляши неизвестно из кого.

— Практичный ты человек, Григорий, умеешь жить.

— Это я умею, точно, — он повесил набитый полезными вещами рюкзак на плечи, — жаль, что не ценит никто. Погнали, Владка.

Площадь Восстания встретила нас провинциальными толпами, таксистами, цыганками, туристами-ротозеями, простаками-пассажирами и деловыми ребятами всех мастей.

Гришка чувствовал себя в толпе абсолютно, как рыба в воде. Здоровался, расталкивал локтями, двигал меня собой безостановочно в сторону зала прибытия. Там, гармонично вливаясь рюкзаками в общий ожидающе-отбывающий мотив, группа серьезных людей несла караул вокруг черного высокого постамента, на котором глядел в сторону Москвы ярко белый Ильич. Бюст.

— А что же здесь должно стоять, по-вашему? — спросила я, ни к кому конкретно не обращаясь.

Что тут началось! Скучноватые люди с плакатами на грудях и спинах воодушевились! Почуяли свежие и свободные уши. Посыпались кандидаты и мечты. Царь Петр Первый, Ангел Хранитель или Кораблик золотой со шпиля Адмиралтейства. Мнения разделились и накалились. Умножились. Обросли мнениями и контрвыводами. Я слушала, открыв рот. Гришка сердито затолкал меня к себе за спину и усадил на складной табурет.

— Нашла, что спросить, дурочка, — шипел он рассерженным котом, загораживая не хрупким телом от коллег-демонстрантов и снабжая заботливо бутером в молочном пакетике, — здесь пикет по снятию вождя. Это главная цель! А кого потом поставить, то дело следующее. Видишь, как народ бьется в дискуссии? Того гляди, кулаки зарядит в аргументах.

Я с интересом жевала хлеб с сыром и выглядывала из-за безопасной Гришкиной спины. Сухонькая старушка ясным поставленным голосом преподавателя с полувековым стажем без проблем побеждала бородатого детину в интеллигентских очках. Тот захлебнулся в культурных конвульсиях и сбежал на другую сторону постамента.

— Поздравляю, Ядвига Генриховна, — подобострастно обозначил себя Гриня, — враг разбит на голову. Не откажите в удовольствии.

Он подхалимски протянул взрослой даме бутерброд. Победительница изволила принять. И даже кружку эмалированную в сухой лапке поднесла к нашему термосу. Чай крепкий и сладкий. Мы мило приступили ко второму завтраку в центре Светового зала.

Тут как-то неясно переменилось все кругом. С улицы принесся шум, неприятно-тревожный, распадающийся на отдельные агрессивные голоса. Старушка вытянула тощую шею и завертела головой. Мимо нас пробежал наряд милиции. Кобуры расстегнуты, фуражки прижаты к затылкам левыми руками. Гришка привстал с рюкзака.

— Черных бьют! Таксисты! Вся площадь, — прокричал события желающим рослый бородатый в очочках. Не закончил.

Я пыталась разглядеть что-то за спинами. Митингующие поспешно складывали свое протестное оборудование по вещмешкам. Народ с одинаковым злым напором толкался в сторону выхода к поездам и в обратном направлении. И люди прибывали. Неподалеку два человека с пыльными лицами волокли третьего, подхватив под мышки. Его лицо было разбито. В кровь

— Куда они его? — спросила машинально.

— В медпункт. Дураки! Вон отсюда надо валить. Сейчас кировские и октябрьские схлестнутся, мало никому не покажется. Ни кавказцам, ни таксистам, ни ментам, — выдал коммент на ходу Гришка. Схватил меня за руку и потащил к выходу в город, — черт бы их всех побрал! И меня заодно. Сосед же вчера предупреждал. Эх!

С улицы отчетливо донеслась автоматная очередь.

— А-а-а, твою ж ма-а-а-ать, — выдохнул зал прибытия в один рот. И помчался во все стороны разом. Паника.

Но сбить с курса Григория не повезло справиться никому. Он горячим утюгом разрезал путь и тянул меня к метро. Юркая Ядвига Генриховна ввинчивалась в человеческую массу с упорством циркулярной пилы. Еще две очереди и пистолетный треск. До дверей оставалось немного. Люди в инстинкте жизни сомкнулись телами.

— При Сталине такого бы не было, — авторитетно пыхтя, заметил кто-то слева.

— При Усатом тут бы автоматчики НКВД уже стояли в оцеплении. А ты бы мордой в гранит валялся, а не топал по чужим ногам и щупал девчонок за задницу, — насмешливая реплика прилетела справа.

Я хотела повернуться и посмотреть на автора, но Гришка тут же уловил:

— Не вертись, Владка. За карманами следи лучше! Какая сволочь мою жопу трогает? Я что, на бабу похож?

Недельная щетина вырывалась пучками из его полных, мокрых от трудов щек, на башке волосы привычно стояли дыбом. Красный он натуги, как помидор, он с трудом выруливал в бок, чтобы нас не утащило в гудящие недра метрополитена.

— По площади двинем. Там наверняка движение стоит. Под землю не полезем, ну его, — командовал он сам себе под нос.

Я не знала, как лучше и послушно продиралась следом сквозь чужие руки, ноги, тылы и фасадные части тела. Чемоданы, узлы и тележки на колесиках лупили по ногам. Потом сзади что-то произошло. Наподдали некие силы, и толпа качнулась вперед. И выпихнула нас с Гриней на яркий свет заходящего солнца.

Драка на площади стихла. Мужчины бродили и собирались в общую массу, некоторые пытались встать с асфальта. Кто-то не пытался. Вдруг раздался рев двигателей. Из кое-как ползущего по рядам дорожного потока вылетел сразу десяток машин. Большие иностранные черные седаны и внедорожники. Единственный красный автомобиль мне напомнил “чирок” Кирсанова. Визжа тормозами и резиной по асфальту и нервам зрителей, кавалькада встала пнем на полном скаку.

Закатное светило горит золотом в тонированных начерно стеклах. Вонь жженой резины, крови и горячей пыли. Молодые тренированные ребята в спортивных костюмах и с бейсбольными битами в мускулистых руках. Без всякого перехода они обрушились на всех, кто был на площади.

— Бежим! — сдавленно прогундел Гришка, мигом сделавшись из пунцового синюшно-белым, — Владка, ноги!

Автомобили, хоть и медленно, но ползли, круговым движением огибая площадь. Толпа пешеходов, человек сорок, медленно двинулась поперек потока. Я человек законопослушный. Я засомневалась, стоит ли идти живым людям наперерез железным коням. Снова, как это бывает в большом скоплении людей, задние поднажали, выдавливая передних под колеса. Снова визг тормозов, крики и общий мат. Меня оттерли от Гришки и потащили в другую сторону. Пожилая женщина упала, мужчина наклонился, чтобы ей помочь. Кто-то споткнулся. Потом еще и еще. Появилась машина Скорой помощи, милиция и два автобуса. События вновь понеслись с бешеной скоростью. Между отчаянно сигналившими машинами засновали кудрявые брюнеты. За ними с палками и резиновыми дубинками гонялись спортсмены в полосатых лампасах. Внезапно я увидела Кирсанова. Он что-то орал в лицо взрослому седому кавказцу, держа бейсбольную биту в руке. Там был еще третий. Я его узнала. Тот худой тип, к которому Влад привез Мишу Арчеду.

— Так, все, у кого нет документов, садимся в автобусы и в отдел до выяснения! — раздался усиленный мегафоном мужской голос, — женщины в красный, мужики в синий.

Говоривший неуместно заржал. Я стала аккуратно пятиться за чужие спины и отползать к подземному переходу. На площади снова вскипел ор. Выстрелы и свистки. Вот уж не знала, что милиция до сих пор свистит.

— Документик предъяви, девушка, — хрипло прозвучало за спиной, и мужская рука вцепилась клещами в мое плечо.

— Нету, — жалко призналась я, оглядываясь.

— В автобус, красавица, — сказал, ухмыляясь, человек с мегафоном на шее, — будем выяснять.

По площади Восстания бежали люди с автоматами и в касках. С белой надписью на черных спинах “ОМОН”.

Из автобуса меня и всех отвели в обезьянник. Набили вонючее помещение всклянь. Дежурный бодро разбирался со всеми. Быстрее всех удалось вырваться тем, у кого оказались мобильные родственники и знакомые. Те шустро привозили неудачливой родне документы. Остальной народ терпеливо дожидался, пока кто-нибудь сможет подтвердить его личность, потом, ругаясь и радуясь разбредался по домам. А я все сидела и сидела на облезлой железной лавке за решеткой, выкрашенной зеленой краской.

— Эх-эх, — вздохнула пожилая цыганка, разглядывая меня. Курила папиросы, не смотря на запрет, — вот свиньи беспредельные! Мало им блядей вокзальных, приличных девок подавай! Ты не местная, что ли? Говори быстрее, как зовут. Скажешь дежурному, что ты из нашего табора. Я подтвержу.

— Эй! — вмешался в разговор дежурный. Румяный русак лет двадцати трех, — я все слышу! И как она вдруг из твоего табора, когда блондинка? А? Земфира Владимировна? А?

— Да что ты понимаешь, Тимоня? В нашем таборе всякие есть! А уж те, что с фиолетовыми очами, так раз самые первые наши! Где бы ты еще такие глаза повстречал? — рассмеялась низким контральто цыганка, — вот жалко, что Соколов ее засек. Давай сделаем доброе дело, а, Тимоня? Отпусти девчонку со мной…

— Размечталась! — громкий начальственный смех разлетелся в узком коридоре отделения, — к себе хочешь прибрать, Зима? Да уж глаза — офигеть! Такая воровка на доверие шапку Мономаха из Кремля вынесет легко! Охрана ей помогать станет!

Капитан Соколов приземлил зад на стул возле обезьянника. Оперативник, дежурный и цыганка веселились. Вертели варианты преступлений и хохотали вовсю.

— Ладно, хватит, — внезапно прервал веселье капитан, — пошли в мой кабинет, красавица. Я с тебя показания снимать буду, — и он усмехнулся противно.

А дежурный отвернулся. А цыганка запела вполголоса:

— Зачем я тебя, родненький, узнала…

— Не поем в камере, гражданка Алмазова, — хмыкнул капитан, беря железными пальцами меня за предплечье.

— Лютый ты на баб, Соколов, гляди, как бы обратка не прилетела, — сказала вполголоса взрослая женщина.

— А ты мне поколдуй тут, поколдуй, джювлы шувани, — то ли в шутку, то ли нет высказался мужчина, — я тебя быстро пристрою на лечение.

В длинном пустом коридоре воняло сыростью и старыми заскорузлыми носками. Капитан вытащил из кармана пиджака связку ключей и отпер серую дверь. Траурная обводка его ногтей почему-то напомнила мне чистюлю Кирсанова. А пах милицейский мужчина отнюдь не розами.

— Садись, — он показал мне на стул возле обшарпанного стола.

К железной крышке была приварена скоба.

— Это для наручников, — пояснил Соколов, поймав мой взгляд, — ты как?

Я не поняла вопроса, решила перемолчать.

Он с минуту подождал, потом продолжил:

— Советую тебе слушаться и в точности исполнять все, что я скажу. Здесь можно орать, ругаться, плакать и звать на помощь. Никто не услышит и не придет. Поэтому открывай рот и отвечай на вопросы. Ну и остальное, само собой.

Он снял пиджак, обдав меня смесью табака, пота и нагретого железа. На левом боку в черной портупее торчал ПМ. Откуда на столе появилась пластмассовая коробочка из-под но-шпы, я проглядела. Соколов привычным движением насыпал себе немного содержимого на ноготь большого пальца левой руки. И втянул в левую же ноздрю. Закинул голову назад, шумно вдыхая.

— Йе-е-е-е-ес-с-с-с!

Я пялилась во все глаза. Я видела такое в кино, только забыла в каком.

— Примешь? Для настроения? — ухмыльнулся мент, снова угадав мой взгляд.

Я отчаянно помотала головой.

— Правильно! Такую цацу, девочка, еще надо заслужить. За красивые глазки я марафет не даю. Хотя, за такие, как твои, м-м-м-м…

Он заметно разговорился. Я узнала, как сильно, как долго, как много он любит красивых девиц. Таких, как я, особенно предпочитает.

— Каких? — я утратила осторожность. Заговорила.

— Нетронутых, — рассмеялся Соколов. Влез между мной и столом. Оперся задом о крышку для допросов. Его захватанная ширинка оказалась перед моим носом.

— Я тронутая, — быстро сообщила я.

— Да ладно, — не поверил мне старший опер Октябрьского РОВД. Засмеялся: — сейчас проверим.

Он расстегнул штаны и вытащил себя мне прямо в лицо.

Я затаила дыхание. В горле родился и рос сухой ком. Сейчас перекроет дыхание нафиг, и я выблюю Гришкины бутеры прямо на… на что? Сморщенная кожа бордово-коричневого цвета стала расправляться. Набухать и расти. Появились оттенки розового. Это из складки крайней плоти показалась головка. Она пухла на глазах и наливалась кровью. Или чем там в учебнике? Я изумилась. Как из вялого скучного отростка размером с палец надулась такая здоровенная, не постесняюсь слова, елда? Которую этот вонючий гад того и гляди начнет заталкивать мне в рот. Откушу! Я зажмурилась и инстинктивно отпрянула назад. Там высокая спинка стула погасила мой порыв.

— Ну вот, — скалился капитан, — а ты говоришь, тронутая. Врешь ты, милая, дяденьке Коле. Врешь и не краснеешь. Сейчас мы это дело исправим. Глазки свои фиолетовые открой.

Он положил тяжелую руку мне на затылок. И потянул вперед. На сближение. Кожа на раздувшейся головке натянулась и блестела, словно вот-вот лопнет. Животный запах смазки грозил новым рвотным спазмом.

Я вскинула руки и заслонила лицо.

— Руки убери или накажу, — ласково проговорил мне на ушко дяденька, — знаешь, как я люблю наказывать? У-ух! Но должен предупредить, девочка. Рука у меня тяжелая. Ну, быстрее открывай ротик, летит самолетик…

— Ты бы хоть дверь на ключ закрывал, Соколов!

Низкий смеющийся голос и прохладный ветер сквозняка. Я застыла. Горячий конец гладко ткнулся мне в пальцы. И убрался.

— Воспитываешь?

— Так точно, товарищ майор. Не слушается!

— Гляди, Колян, доведет тебя педагогика до цугундера. Совершеннолетняя?

— А как же! Обязательно. Эй! Встать смирно, когда начальство смотрит.

Рука на затылке сгребла за воротник куртки и поставила меня вертикально.

— А ты что здесь делаешь? — громко и ошарашено. Знакомо до слез.

Которые, кстати, бесконтрольно текли по моим щекам. Я посмотрела сквозь. Кирсанов таращил на меня светлые глаза. Волосы, словно мокрые, зализаны назад. Весь в черном, как был днем на площади. Руки в кожаных перчатках.

— Знакомая? — тут же среагировал мужик в майорских погонах. Китель и брюки мятые, словно он в них ночевал.

Соколов напрягся и усмехаться перестал.

— Хуже! Сеструха моя из провинции, — зло сказал Влад.

Быстро подошел и одним движением вытащил меня из куртки и убрал к себе за спину.

— Таскается вечно, где не надо. Врет всем, что ей девятнадцать. А сама еще в школе учится, дура! — он сделал вид, что замахивается.

Я моментально прикрыла голову руками. Причем, вполне себе серьезно. Оба мента разглядывали нас внимательно и ни звука не издавали.

— Спасибо, Колян. Если бы не ты, я полночи искал бы ее по всему Питеру. С меня причитается.

Влад протянул руку за курткой. Пауза продолжала висеть. Соколов не шевелился. Кирсанов щелкнул пальцами пару раз.

— Дай я кувыркнусь с ней по-быстрому, Кир. Двадцать минут. И идите на все четыре стороны, — проговорил негромко капитан.

— Это моя сестра. Я не понятно сказал? — в тон ответил Влад.

Снова сделалось тихо. Мент родился, у нас говорят. Я попыталась прикинуть варианты судьбы. У Кирсанова есть пистолет во внутреннем кармане. Я видела. Но милиционеров двое. Значит, победит тот, кто быстрее.

— Ладно, — нарушил тишину Соколов, бросил куртку Владу в руки и даже хлопнул его по плечу, — договорились. Но! Должок за тобой записываю, мальчишечка.

— Вот и славно! — обрадовался майор, — наливай, Соколов! За мир во всем мире.

Он по-хозяйски открыл зеленый несгораемый шкаф, вытащил оттуда бутылку Столичной и три стакана. Разлил всю и поровну. Пошарил в оттопыренном кармане кителя и выудил одну карамельку. Гусиные лапки.

— Давай, дядя Коля, ты меня знаешь, за мной не ржавеет, — Кирсанов махнул стакан одним глотком и чуть ли не волоком вытащил меня на улицу.