Глава 13. Тринадцатая

Влад громко матерился. Я удивилась про себя. Вообще-то, он фильтрует базар, иногда даже демонстративно говорит интеллигентно. Это он умеет, сказывается не пролетарское происхождение. Он не из тех людей, что матом тупо разговаривают. До меня дошло спросонок: Кирсанов общается по телефону. Кстати, мне он так и не удосужился номер назвать. И подумаешь!

Я потихоньку сбежала в ванную. Знаю я этого красавца. Сейчас застукает в постели и начнется! Давай поласкаемся, малыш. Поцелуй меня, котенок, или того хуже! Погладь меня там или там. И как ему не надоедает? Все время трындит об одном и том же. Терпеть не могу!

Я, как собака Карацупы, обнюхала красочные флаконы на полке. Шампуни и бальзамы пахли офигительно. В реальной жизни я предпочитала шампунь под романтичным названием “Яичный” производства братской Болгарии. У меня сухие кудрявые волосы. Чтобы они не вставали облаком, как у знаменитой Анджелы Дэвис, я сочиняла ополаскиватели сама. Когда я работала фельдшером, то раскопала в чулане одну занимательную книженцию тридцать второго года выпуска. Там ….

— Я тебя поймал.

Влад беззастенчиво стянул шорты на пол и нырнул ко мне под воду.

— М-м-м-м! Как я давно об этом мечтал, — он моментально распустил руки.

Подставил ладони под грудь. Тут мне особо хвалиться нечем. Второй номер и тот авансом, говаривала бабушка. И слегка прижал соски большим и указательными пальцами. Острая судорога прошила с головы до пят. Я вздрогнула.

— Ага-а-а! — прогудел Кирсанов мне в ухо, — работает!

— Ничего не работает! Отвали! — отрезала я и отпихнула от себя приставучие Кирсановские лапы. Идея вымыть голову летела в тартарары.

— Перестань толкаться! — возмутился хозяин воды и душа, — я тебе мальчик для толкания, что ли?

— А я тебе девочка для пихания?! — ответила я.

— Для чего? — Кирсанов заржал и отпустил меня, — для пихания? Я тебе сейчас запихну по самый корень, грубая и неласковая моя.

— Только попробуй! — я показала ему кулак.

— Ладно-ладно, только не дерись, — поднял руки вверх, вроде как сдаваясь, Влад.

Его естество увеличивалось прямо на глазах и приподнималось тяжело и неистребимо. Кирсанов поймал мой взгляд и подмигнул:

— Нравится?

— Нет! — рассердилась я по-настоящему.

Сдернула полотенце с крючка и вышла из ванной комнаты. Достал!

— Сегодня будет очень жаркий день, — объявила симпатичная брюнетка в телеке, — двадцать девять градусов по Цельсию!

Я фыркнула. И это здесь называется жарой! Влад оглянулся на меня, но ни слова не произнес. Обиделся? Пил горячий кипяток вместо всегдашнего кофе. Тот закончился. Может быть, я и в этом виновата?

— Температура воды в Неве плюс восемнадцать. Пляжи города и области переполнены желающими…, — утренним жаворонком заливалась диктор.

Ненормальные! Кто полезет купаться в такую холодину?!

Влад вытащил из шкафа коробку шоколада. Маленькие такие шоколадки в разноцветной фольге. Надкусил одну и поморщился. Бросил небрежно на стол. Заглянул в белую свою кружку. Вода в кофе превращаться не спешила.

— Ты страшно неблагодарная, котенок, — выступил Влад сердито.

Наверняка мечтает сказать какую-нибудь гадость, чтобы повеселиться надо мной.

— Почему? — я сделала вид, что повелась.

— Не хочешь быть доброй и ласковой со мной. А ведь я спас тебя, — он ухмылялся. Ждал, что отвечу.

— Требовать благодарности за спасение — неблагородно. Недостойно мужчины совсем! — убежденно высказалась я.

— Я так и думал.

Он хлопнул ладонью по столу и двинул в мою сторону шоколад.

— Где ты вычитываешь эту дрянь “благородно-не-благородно”?

— Это знают все люди доброй воли. И ты, кстати, тоже.

Я сунула за щеку вкуснейшую шоколадку, судя по всему с фисташковым кремом. С полминуты Кирсанов глядел на меня неподвижно. Серые глаза казались совсем светлыми. Солнце двигалось к зениту и наполняло квартиру светом и теплом.

— На пляж, — приговорил Влад, — на Петропавловку.

Никогда бы я не подумала, что в самом центре каменного города имеется общественный пляж.

Мы шли, по словам Кирсанова, между Нарышкинским бастионом и Трубецким. завернули за ребро стены. Здесь действительно пропал ветер с реки. И яркое полуденное солнышко согрело и укрыло собой обнаженные человеческие тела.

Я сморгнула. Большая компания парней и девушек шумно переговаривалась и пила пиво. Самое разное. От бледного и прямо из трехлитровых стеклянных банок до дорогого иностранного из зеленых жестянок с надписью белыми буквами. Многие парни загорали в джинсах и даже в разноцветных майках. И я не сразу заметила, что почти все девушки были в одних трусах. Причем, плавками эти крошечные тряпочки язык не поворачивался назвать.

Я остановилась. Кирсанов помахал приятелям и приятельницам рукой.

— Чё ты застряла? — не оглядываясь, спросил Влад.

— Я дальше не пойду. Отдай мне книги.

— Не строй из себя святошу. Ты выучила все двадцать раз вдоль и поперек. Пошли.

Я прекратила спор единственно возможным способом. Замолчала и села на песок.

Я думала, что самый грязный городской пляж я видела у моей родной тетки в Мариуполе. Куда там! Пляж Заячьего острова мог поспорить с чем угодно. Хоть с самой Копакабаной. Сквозь окурки, огрызки, бутылочные пробки и бумажки изредка проглядывал крупный речной песок. Иногда проступали острова белого карьерного песка. Наверное, когда-то сюда завозили специально чистое покрытие, но сегодня это скорее удивляло, чем радовало. Кирсанова такие мелочи не смущали. Но разуваться все же он не стал. Стянул свою вечную черную кожаную куртки с плеч и направился к знакомцам.

Пиво разливалось щедро и пенно. Девушки смеялись и норовили засунуть голые соски чуть ли не в рот самому популярному парню всех времен и народов. Я увидела, как ухмыляющийся Кирсанов сдавил двумя пальцами острый бюст крупной барышни в алых трусиках. Вспомнила его утренний жест в душе и отвернулась навсегда. Никакие взрывы смеха и девичий визг не заставят меня повернуться лицом к развеселой компании. Я стиснула уши ладонями и открыла тетрадку с конспектами.

— Ту-тук-тук, — кто-то постучал меня по плечу.

Я подняла глаза. Передо мной стоял Белозерский Николай Георгиевич собственной персоной. В голубой джинсовой рубашке навыпуск и таких же штанах он смотрелся моложе и куда интереснее, чем в костюме. Милашка, без вариантов.

— Здравствуй, Влада, какими судьбами?

Пока я изобретала ответ, Николай Георгиевич заметил Кирсанова в окружении девчат. Я краем глаза зацепила, что некоторые парни сгребли своих раскованных подруг поближе к себе. Что бы говорила-соблазнитель не увел все волоокое стадо за собой?

— Как ты его терпишь? — негромко проговорил Белозерский, не сводя глаз с полуобнаженных девушек.

Барышни радовали глаз. Их, словно магнитом, тянуло к улыбающемуся мужчине, выгибало буквально вперед-назад, чтобы он лучше рассмотрел их прелести. Оценил и запомнил. А тот, нахально дразня, засунул руки в узкие карманы и не прикасался. Слава богу, я не слышу, что он при этом говорит!

— Я присяду? Так как же ты терпишь?

Я пожала плечами на все вопросы. Не знаю!

— Мне не интересно, чем он занимается. Это Лев Аркадьевич велел Владу везде меня таскать за собой. По-моему, ужасно глупая затея.

Мы помолчали. Я перелистнула страницу в тетрадке,

— О! мои лекции! И как? Помогают готовиться к экзамену? — тут же среагировал мужчина. Но глаз с громко и счастливо ржущей компании не сводил.

— Да, — я заулыбалась, — несмотря на вашу тактику усыпления, сами лекции составлены очень толково. Ну мне так кажется…

Я смутилась. Белозерский же наоборот прекратил подглядывать за жеребячьими играми соседей и уставился на меня:

— И что? И как? Расскажи, Владочка! Меня так редко хвалят, особенно студентки.

Я хотела поправить преподавателя, мол, я еще пока не студентка. Но в светлых глазах Николая Георгиевича светилась такая надежда, что я сдалась. Выпрямила спинку, села удобнее на замусоренном песке и стала излагать свои мысли. Это, кстати, было здорово приятно: поговорить с умным человеком о том, что тебя действительно волнует.

— Давай сбежим отсюда, — вдруг сменил тему Белозерский, — в кино.

— В кино? — я изумилась.

Переключиться с «Войны и мира» на настоящую жизнь моментально не удавалось. Я растерянно оглянулась. Две девицы под рукоплескания толпы тянули за руки упиравшегося Кирсанова в синий загончик для переодевания. Сопротивлялся он не слишком убедительно.

— А я думаю, что кино — это отличная идея, — улыбнулся мой собеседник.

Он поднялся на ноги, стряхнул песок с джинсов, а потом с чистых ладоней. Подал мне руку:

— Пошли? Только у меня огромная просьба: не называй меня Николаем Георгиевичем, ладно, Владочка? Друзья зовут меня Ник. Или Грэм.

Девчата окончательно увлекли своего парня в кабинку. В дырке снизу четыре голые ноги переплелись с двумя в черных джинсах.

Я никому здесь не нужна.

Я засунула конспекты в полотняную сумку и доверила свою ладонь Грэму.

Два часа ночи. Светло, почти как днем. Невский гудит, почти, как днем. Интересно, Влад торчит в том прокуренном ресторане на углу? Ест шашлык и обнимается с очередной подругой, они у него везде пачками сидят и ждут.

И куда двигать мне?

До общаги пешком далековато топать. К Кацу вваливаться в два ночи неудобно. Вернее всего и проще — это пойти разбудить Гришку. Он впустит переночевать наверняка. И даже будет рад. Интересно, "Альфа Ромео" еще прячется у него под окном? Или хозяин-международник утащил свое сокровище? События последнего времени двигались так стремительно и плотно, что начали путаться в голове, как здешняя природа. То ли утро, то ли вечер, солнце не успевает толком уйти за горизонт. Не везет мне с сексом, вот такая ерунда.

Я дошла до знакомого поворота во дворы. Два парня, поравнявшись со мной, позвали идти с ними дальше. Я покачала головой и пошла своей дорогой. Раньше никто не пытался снять меня вот так запросто, мимоходом. Неужели, теперь все считают меня доступной? У меня на лбу печать? Я шлюха? Давалка, как выражается гад Кирсанов.

Дружеская дверь распахнулась быстро. Словно меня ждали. Григорий кивнул и пропустил мимо себя внутрь квартиры.

Кир сидел на кухне и играл с Гришкой в карты. На клеенке перед ним высилась горка мелочи. Давно сидят?

— А я угадал, — высказался Влад. Глядел внимательно. Под желтым экономным светом с потолка глаза кажутся темными. Не улыбается. — Где была?

— В кино, — ответила я, обернулась к хозяину ночлега, — я поживу у тебя до экзамена, можно?

— Конечно, — кивнул тот, — я мы тебя весь вечер ждем. Есть будешь?

— Нет, спасибо, не хочу. Я — спать. На диване, как раньше, можно? — я сделалась максимально вежливой. Взгляд Кирсанова приклеился ко мне, как пластырь.

— Конечно. Там и подушка твоя, и плед, и простынь, — засуетился Гриня, — сейчас полотенце принесу…

— Не надо. Я сегодня чистая.

Я не смотрела на человека за столом. Вот ваще не интересно.

— И где тебя, интересно, помыли? Кто? — подал голос он.

— Твой брат Грэм.

Не буду я ничего скрывать. Спросит — отвечу. Если захочу.

— Мой брат?

— Да. Белозерский просветил меня о ваших родственных делах.

Я пошла к выходу из кухни. Здесь аж целых три двери. В кабинет, в коридор и на черную лестницу. Вот такая архитектура. Влад встал и пошел следом.

— В чем еще он тебя просветил? — голос его потяжелел.

— Да в том же, что и ты.

Я включила неяркую лампу над столом. Дернула за веревочку бра. Я знала здесь некоторые нюансы.

— Я не понял. Влада. В чем?

— В том, что секс — это скучное и неприятное занятие. Мокрое, слюнявое и гадкое. И скучное. Бесконечно противное.

Я остановилась у дивана и обернулась. Кирсанов застыл в дверях, засунув руки в карманы. Из-за его плеча бледнело лицо Зильбертрудта. Испуганно-печальное.

— Бе-е, — высказалась я, — может быть, вы уберетесь из комнаты к чертовой матери, а? Я дико хочу спать.

Мужики не пошевелились.

Я пожала плечами. На подлокотнике дивана действительно лежала моя аккуратно свернутая постель. Как я ее оставила, так и ждала меня на твердом валике. Я принялась стелить, заставила себя. Больше всего на свете мне хотелось упасть лицом в прохладную подушку и выключить все.

— Слушай, — Кирсанов снова открыл рот, — скажи правду. Он. Он сделал это насильно?

— Ха! — сказала я. Стянула с себя джинсы и бросила их на стул. Промахнулась. — Насильно — это по твоей части, Владик. А твой брат человек приличный.

— Приличный — это как?

Влад сделал несколько шагов по скрипучему паркету. Сел верхом на стул и уставился.

— Он попросил. Я разрешила. Дала, как ты обычно выражаешься. Чё ты расселся тут? Уходи. Я спать хочу. Гриша, будь другом, свет погаси.

Я укрылась пледом с головой и отвернулась лицом к спинке дивана. Надо было бы в лицо Кирсанову поглядеть, что там и как. Растерян? Злится? Или ухмыляется? Нет, по голосу не слышно. Глаза слипаются.

Скрипнули стул и пол. Влад ушел. Гришка выключил свет. Я и десятой части не сказала из того, о чем мечтала. Под веками снова возникло застывшее лицо парня. Похоже, я его разочаровала насмерть. Да, похоже. Гадство! Лучше бы он злился…

Сквозняк коснулся кончика носа. Я поспешно втянула слезы назад. Ступая не слышно, Кирсанов поднял с пола мои штаны. Положил на стул. Потом снял свои. Стянул через голову тонкий джемпер. Я видела отражение в наклонном зеркале над диваном. Я даже прочитала надпись на резинке его трусов: Calvin Klein. Приперся спать! Разочаруется он, как же! Нашла тонко организованную натуру! А помучить меня, а полапать? А проверить, все ли на месте, ничего его брат не оставил себе на память? Вот уж поистине, наглость — второе счастье!

Влад аккуратно лег на спину рядом. Закинул руки за голову и уснул. Я не вижу, знаю и так: он может. Я осторожно повернулась.

Веки закрыты. Тело спокойно. Спит.

— Укрой меня, Владка, — сказал он, не открывая глаз, — холодно.

— Убирайся отсюда! — прошипела я, — ишь, пристроился.

— Три утра. Мосты развели, кабриолет надо забрать, дел завтра по горло. Хватит врать и злиться. Спи, детка.

Он спокойно размотал меня из пледа. Обнял и укрыл обоих.

— И потом, ты ведь знаешь, котенок, как я обожаю спать именно с тобой. Значит, Колька Белозерский тебе не понравился?

— Не твое дело, — пропыхтела я, привычно загибая угол подушки, чтобы удобнее устроиться на железном плече Кира.

— А я?

— Ты хуже в тысячу раз.

— Ясно, — заключил мой. Мой кто?

Он коснулся мягкими губами виска. И уснул.