Глава 19. Поцелуи

Я нашла его губы. Глаза не открывала. Не хочу, снова прижалась ртом к губам мужчины. Он не ответил. Но лица не отнимал, словно ждал. Чего? Например, продолжения. Я стала касаться его лица. Я всегда хотела сделать именно так: сжать ладонями его уши и мерить кожу губами. Ртом. Короткими поцелуями. Я отважилась и тихонько лизнула его в подбородок. Колючий. Соленый. Потом потрогала губы снова. Ждала встречного поцелуя. Нахального его языка и потрясающих мягких влажных губ. Я помнила, какие они. Ничего. Замерла. Влад стоял спокойно. Ничем не мешал и не помогал. Я отстранилась и открыла глаза.

— Что это было?

Кирсанов улыбался. Свет не включил. Диван застелен страшно мягким пледом. В свете белой ночи, с трудом пробивающимся сквозь гардины, все кажется серым.

Я убрала ладони от его лица. Перестала целовать. Зачем начинала, дура!

— А еще можно?

Я покачала головой. Зачем спрашивает? Лучше бы поцеловал в ответ.

Кир выпрямился и смотрел на меня сверху. Стоял рядом с диваном.

Я промолчала. Зачем он меня сюда принес? Разве мы не едем обратно в город?

— Давай ты проспишься слегка, Владка. Я поужинаю пока. А потом свалим домой, а?

Ну да! Может быть, я пьяная, но не дура последняя. Мадам в зеленом его ждет наверняка. Поласкаться.

Я повернулась лицом в стенку. Ключи от "Порше" впились в бок в кармане джинсов. Вот! Вот то, что нужно мне. Красная машина была к воротам ближе всех.

Влад постоял пару минут неподвижно. Ждал, чтобы я уснула покрепче. И ушел. Толстый ковер скрыл шаги.

Таня моя плакала. И я вместе с ней. Я ненавидела пропащего гада Кирсанова с той же силой, с какой жалела полчаса назад. Ревность судорогой крючила пальцы, так хотела вцепиться в самодовольного красавчика. Кулаки сжимались, а коленки стискивались и подтягивались к животу. Внизу живота пылал огонь. Как я, оказывается помню все! Все гадкие-сладкие ласки! Гладкие-липкие-липучие! Твердые короткие удары головки по клитору. И чертовы пальцы, растягивающие тугое колечко! Один, потом второй. А-а-а-а! Я вцепилась зубами в угол пледа. Дрянь какая!

Я швырнула мохнатую подушку в темный угол. Ненавижу! Где он?! Убью! Потом. Потом, может быть, позволю себя поцеловать.

Потом не было. В приоткрытое окно долетали обрывки разговоров. Потом все перемешала собой музыка. Европа Плюс развлекала публику мировым диско. Кир не пришел. Танцевал скорее всего со своим зеленым платьем. Или уже «уговорил в горизонт», как выразился недавно один человек с кошачьим именем.

Я повозила мокрым лицом по дивану и справилась с приступом ревнивых соплей. Эк меня растащило!

Я хотела по-настоящему плюнуть на свой мерзкий срыв. Но стало жалко чудесное покрывало. Никаких коктейлей больше! Я решительно встала, подтянула штаны, перетащив ремень на последнюю дырку. Заметила стакан с водой на шахматном столике. Отважно вылила себе на голову. Чертовы соски тут же проступили сквозь промокшую рубашку и торчали на всеобщее обозрение, как шляпки от гвоздей. Наплевать! Ни с кем общаться здесь я больше не собираюсь.

Гришка спал на заднем сиденье кабриолета. Разил винным перегаром и никому не был нужен. Седой взрослый человек, сменивший бритоголовых быков на воротах, мирно отворил мне широкую кованную створку. Я заметила цифру 16 на красивой эмалевой табличке, привинченной под плафоном на столбе. И название «3-я Садовая ул.»

— Ты все перепутал, дурандас, — тихо посмеялась приятелю, сопящему невинно сзади, — эх ты.

Я вела машину строго по правилам сквозь белую ночь и ветер с Залива. Он жестоко разгуливал по открытой машине. Леденил мокрые мои плечи и волосы, высушил. Отрезвил лоб. Ленинград встретил теплом спящего жилья и запахом цивилизации. Вечные толпы шли по Невскому проспекту в три утра целеустремленно словно на работу.

Я поставила автомобиль на прежнее место. Деловито полезла за толстенную канализационную трубу в нише парадной. Там я накануне спрятала палатку-чехол.

— Ничё не понял, — заспанно сообщил Гриня, вертя изумленно башкой. Его кудри торчали во все стороны. Ничего нового.

— Вылезай и помоги мне укрыть машину, — сердито велела я, таща тяжелый тюк.

Толстяк послушно кивнул. Выбрался с кряхтением наружу и забормотал рассуждения насчет той загадки, почему "Порше" снова с нами.

И тут ничего нового, и интересного. Вечно он болтает вслух! Как будто остальные приговорены намертво внимать его тупому бормотанию.

— Вот что, толстый! — сказала я, стягивая шнур вокруг автомобиля и щелкая железкой крепежа. Наловчилась. — Сейчас же, по приходу, идешь в ванную и моешься. С мылом и как следует. Никакого вонючего одеколона и никакой жратвы! Иначе я передумаю. Понял меня? Постелишь нам на диване в кабинете. Понял, я спрашиваю?

Я не орала. Но говорила четко и не тихо. Наверняка в пустом рассветном дворе меня слышали в каждом распахнутом июньском окне.

Гриша стоял, опустив руки вдоль тела. Забытый кусок шнура валялся у его пыльных ботинок. Восточный край крыши порозовел.

Бедняга. Рот сомкнут. Глаза круглые, воспаленные после возлияний в чужом, да и наверняка опасном, месте. А ведь это я его туда привезла.

— Ты все-таки умудрился заблудиться, — сказала я тише и мягче. Зашагала вверх по лестнице, — перепутал улицы.

— Я так и понял, — отозвался верный товарищ. Топал сзади по стертому граниту парадной.

— И вот еще что, — я прислонилась плечом к стене. Ждала, когда он откроет дверь квартиры, — предупреждаю сразу. Я секс терпеть не могу. Так что, если не получится, то я предупредила.

Гришка кивнул, не глядя. Отпер дверь и пропустил меня вперед. Глаз так и не поднял.