Глава 22. Опаньки!

Я невольно затаилась. Голос раздавался буквально в трех шагах.

— Что молчишь, горе-любовник? Отвечай!

— Нечего отвечать. Я не могу. Затея идиотская, Лев Аркадьевич.

Кирсанов говорил негромко. Как-то расслабленно или безвольно. В башке сама собой всплыла здоровенная картина Ге, где царь Петр допрашивает царевича Алексея. Бред! Может быть здесь утечка газа и поэтому глюки?

Видавшая немало по жизни штукатурка стены растрескалась. Я слышала даже скрип деревянного кресла.

— Не твое петушиное дело рассуждать про идеи, Кир! И не сверкай на меня на меня глазами, не сверкай! Ты кукарекай давай, а рассветет или нет, не твоя забота! Короче! Пока дело не сделаешь, про Америку забудь. Визу не получишь и билет. Станишевские улетят без тебя. Готовься махать их боингу ручкой.

— Да что ж ты творишь, Кац! Это просто беспредел семейный! Она меня не любит. Терпеть не может. К себе не подпускает. Что ж, мне насиловать ее, что ли?

— Не надо, — против ожидания мой папенька рассмеялся, — уговори. Ты ведь мастер баб уговаривать…

— Да терпеть она меня не может, как ты не понимаешь…

— А ты веди себя прилично! Ухаживай, не хами, води в культурные места, баб других убери подальше…

— Ты все равно Белозерского на ней женишь, так пусть он с самого начала ухаживает и не хамит…

— Ты поучи отца детей рожать! Хася тебя любит, дурака! Хочет, чтобы в семье от тебя хоть какая-то память осталась. Сгинешь ведь в своих Штатах, как пить дать, пропадешь без вести, влезешь в историю, я тебя отсюда не вытащу. Далековато.

Мужчины говорили быстро, перебивая друг друга, немало не заботясь быть услышанными.

Ничего не понимаю! Какая память? Я тут при чем?! Мысль о том, что планы Каца в отношении Николая Георгиевича — не тайны для Кирсанова, неприятно корябалась в душе. Женит Лев Аркадьевич меня без меня, как пожелает. Семейный беспредел творит. Тут Влад сказал в точку, лучше не скажешь. Не любит он меня. Никто из них меня не любит.

Тем временем за слоем штукатурки глава дома велел отправляться на обед. От его дикого крика «Хася!» я опять вздрогнула, а с потолка посыпался песок.

— Я сказал, ты услышал, Влад, — фраза стихла. Мужчины направились в столовую.

Миновав короткий тамбур, я очутилась в кухне. Узкое помещение, метров десять в длину и два с копейками ширину. Окна здесь выходили на желтую соседнюю стену. Питерский пейзаж. Хозяйственная Мария Аркадьевна тут же пристроила меня резать хлеб. Наградила синим в клетку фартуком. Сосновый шкаф в нише стены пах стариной, лавандой и еще чем-то настоящим. На верхних полках здесь стояли бело-синие фарфоровые банки. На каждой имелась бумажка с названием содержимого и датой.

— Пшено. Июль 91-го, — прочитала я.

Банок толпилось на толстых деревянных полках изрядно.

— Вы пережили блокаду? — осмелилась я спросить.

— Разве твоя бабушка не делает запасов?

— Делает, — я кивнула, — у нас все делают.

— Сними фартук и отнеси хлеб на стол, — велела тетка Хася.

Сама взялась за ручки супницы. Аромат куриной лапши никого не оставлял равнодушным.