Глава 24. Ночь

Чирок беспардонно стоял на тротуаре в тени чугунного Ильича с шапкой. В этом был весь Кирсанов: поставить машину, где удобно ему, плюя откровенно на остальной мир. Какой-то лохматый пацан пристроился к водительской двери.

— Эй, что творишь, мерзота! — крикнул громко Влад, но шагу не прибавил, — поймаю, за яйца подвешу!

Два наряда милиции не особенно спеша заходили в центральные двери Дома культуры. Самый последний оглянулся.

— Эй, сержант! — позвал его Кир и показал на мальчишку.

Тот понятливо кивнул. Пацан дернулся, но удрать не успел, милиционер ухватил его за шиворот.

Потом я увидела, как Влад дал сержанту пять долларов, а мальчишку так ударил лицом о ручку двери джипа, что у того пошла кровь из носа и обеих губ.

— Добавить? — хохотнул мент, — или в обезьянник?

— Пусть катится, — брезгливо Кирсанов вытер ладонь о куртку мальчика.

— Гад! Бандос проклятый! — вдруг крикнул ребенок. И рванул прочь.

И снова взрослый мужчина успел раньше ухватить его за плечо.

— Ты чё, дурак совсем? — ледяным голосом вопросил Влад, — краев не понимаешь?

Он швырнул пацаном в милиционера. Тот брезгливо вывернул за руку человека в окровавленной куртке подальше от себя и потащил к «таблетке». Там уже галдели и препирались девчата из шумного племени фанаток.

На алом лаке «Гранд Чероки» через всю дверь красовалось всенародно любимое слово из трех букв.

— Говно малолетнее, — высказался Кирсанов, пнул в раздражении машину в колесо, — поехали, что стоишь?

Я посмотрела в лицо мужчине. Злой и несчастный. Неужели из-за поцарапанной двери переживает? Вид и запах крови на хромированной ручке вызывал тошноту. Я сделала шаг в сторону Проспекта.

— Я к Гришке пойду, он тут недалеко, — проговорила я. Как будто мой навязчивый спасатель не знает.

— Вали. Наверняка он уже в трусы новые нарядился и ждет, — раздалось издевательски в спину.

— Не твое дело, — сказала я, не оборачиваясь. Уходила все дальше в сторону площади Восстания.

Неужели не догонит.

Догнал уже на Невском. Влез своим монстром на тротуар. Вышел из-за руля. Взял за руку и посмотрел в лицо:

— Поехали домой, Владка.

— Выполняешь приказ Льва Аркадьевича? — выпалила я раньше, чем подумала.

Кирсанов опешил. Целую минуту разглядывал молча. Потом рассмеялся и потянул меня к двери чирка.

— Поехали, котенок, я соскучился.

— Может быть, я сяду за руль? — рискнула я предложить.

— Не-е-е, — он опять смеялся, усаживая меня на заднее сиденье автомобиля, — от тебя водкой разит на весь Невский. Я башлять замучаюсь, если гайцы встрянут.

Из магнитолы красиво насвистывал французские мелодии Владимир Косма. Влад рулил на гране фола и свистел с тезкой в лад.

Целоваться начал уже в лифте.

Я не самый крупный спец по поцелуям, но вообще-то опыт имеется. И такой, и сякой, и третий. Мне просто не везет. Или я…

Словом, я давно поняла, что дело во мне: я слабо сексуальна. Когда Влад поцеловал меня на даче Станишевских, я тогда первый раз в жизни поняла, что значит «сомлеть». Или «ноги подкашиваются», «темно в глазах» и все такое. Целуется Кирсанов умопомрачительно. Не знаю в чем тут дело, но воля вся куда-то девается.

Я хотела включить свет в прихожей, он положил ладонь поверх моей и не позволил. Это было странно, он обожает все лампы зажечь, чтобы глазеть, ухмыляться и себя демонстрировать. Но сделалось как-то не до вопросов, когда Кирсанов стянул куртку, джемпер, бросил на пол у входной двери. Туда же отправил мою рубашку и лифчик. Губ своих потрясающих от меня не отрывал. Начало реально трясти от его горячих пальцев. От близкого голого тела. От его желания, бившего через край и под коленки настойчивым языком и острым мужским запахом сквозь парфюм.

— В коридоре? Как в кино? — не промолчала я, когда он опустил лицо к моей груди.

Он молча поднял меня на плечо и понес в комнату. Уронил нас на тахту прямо в уличной обуви. Чистюля Кир бил сегодня все рекорды по странностям. С громким хлопком расстегнул мой ремень и стянул джинсы с трусами к коленям. Я так отощала в танцах и концертах, что пуговицы расстегивать не пришлось. Глухо стукнули кеды о пол. Потом туда же улетели его штаны и кроссовки. Кирсанов целовал в шею, потом в рот, потом снова в шею. Дышал неровно. Ни слова не произносил. Лег сверху, держал себя на локтях и раздвигал бедрами бедра. Секунда и в промежность уперлось гладкое и твердое.

Три недели прошло, как он сделал со мной это. Больно было, как тогда, даже еще больнее. Заросло?

— Я сейчас, — хрипло проговорил Влад.

Я открыла глаза. Он разорвал зубами скользкую упаковку ярко-фиолетового цвета. Ловко натянул влажный кружок на себя. И я испытала чувство, словно меня раздирают надвое.

Под веками вспыхнули оранжевые искры. Слезы выскочили мгновенно из-под век. Я со всей силы отпихнула от себя мучителя и умчалась на край тахты. Да что же это такое!

— Да что же это такое! — проговорил Влад. И рассмеялся.

— Ничего смешного, — я рассердилась и смутилась разом. Хотела встать, чтобы уйти.

Он накрыл меня собой, зашептал в ухо, горячо и щекотно:

— Никуда ты не уйдешь, котенок. Надо доделать дело до конца. Потерпи, пожалуйста. Очень-очень прошу. Будь умницей, и я исполню любое твое желание, Влада.

Кем бы ни был Владик Кирсанов, но в женщинах он разбирался без вариантов. Пока я колыхалась в сомнениях насчет загадочного желания, он уложил меня на бок. Сам устроился сзади и тихо-аккуратно принялся «доделывать дело». Зацеловал в ушко и шею, заласкал пальцами и добился своего. Вполз в меня, как положено, и долго заталкивал себя до упора в бешенном ритме. Стонал сначала вполголоса, потом перестал себя сдерживать.

Никаких «взрывов сверхновой» со мной не случилось. Я и не надеялась. Знала по рассказам девчонок, что не всем такое светит счастье с первого раза и вообще, да и не всякий парень годится на это дело. Кирсанов, разумеется, признанный мастер, но тут и он не справился. Я вспомнила соседку Ленку из родных краев. Она любила рассказывать подшофе, как надо имитировать оргазм. Все любовники ее обожали.

Мужчина энергично поднял себя с постели и ушел в туалет. Шум воды и негромкое насвистывание. Па-па-рам, па-па-парам.

— Хочешь пить? — услышала я голос Влада. Вернулся. Шампунем воняет и зубной пастой.

— Хочу, а особенно есть, — я призналась. А чего стесняться?

Больше всего на свете мне хотелось разрыдаться в голос. Загнанное внутрь желание душило несостоявшимся счастьем. Губы саднило от бесполезных поцелуев. Живот прилип к позвоночнику от голода.

Кирсанов включил потолочные лампы на своей чудо кухне. Стоял там в любимых бледно голубых шортах и звенел таймером микроволновой печки. Татуированные розы на его спине просматривались великолепно.

Я отвернулась и стала смотреть в глухую стенку. И еще. Мне бешено хотелось надавать ему пощечин. Звонких и обидных.