Глава 32. По полочкам

Я ехала в вагоне метро и думала. В который раз я уезжаю вот так: вещи в рюкзаке, книги в полотняной сумке. Слезы. Теперь слезы в душе. Почему не плачется наяву? Может быть я, наконец-то, поумнела?

Мне надо подумать. Так я сказала Владу, когда уходила. Вагон слегка качает на стыках, я еду и думаю. Надо подсчитать: август, сентябрь, октябрь… малыш родится в мае. Сессию я сдать не успею. Интересно, смогу сдать досрочно? Разрешат? А потом? Придется переводится на заочное отделение. Или сразу перевестись? Бабушка поругает да простит. В станице поговорят и забудут. Не я первая, не я последняя в подоле приношу.

Я отчего-то сразу поверила. Я беременная. У моей мамы никакого токсикоза не было. И красивая она ходила до последнего дня. Все даже думали, что мальчик у нее будет. Известно же, что, когда девчонку носят, она у матери как бы красоту забирает, вот женщины и дурнеют к родам. Это все я подслушала лет десять назад, когда бабушка с подругами разговаривала. Все запомнила до последнего слова. Еще бабушка тогда сказала, мол, чем такой муж, так лучше никакого. Это она про Льва Аркадьевича. Боже. Я ведь даже не знаю, почему родители мои развелись.

Я сидела на одиночном месте в самом углу вагона. На остановке вошла беременная женщина. В простом платье в цветочек и белом платке. Неужели в храме была? Я уступила ей место. Она поблагодарила очень тихо. И улыбнулась. Лицо веснушчатое, загорелое, без косметики. Приятное спокойное лицо.

Кирсанов сказал: «Да кто сейчас рожает, дурочка!». Вот, пожалуйста! Не одна я в целом мире такая.

— Ты садись, поместимся, — сказала женщина, сдвинувшись на край сиденья.

Я села. Обнялась со своими вещами.

— А я тоже беременная. — ни с того, ни с сего призналась я соседке.

— Я так и подумала, — рассмеялась та, — на лицо твое поглядела и подумала. Муж-то есть?

Я страшно смутилась и помотала головой.

— А что ж так? Он не знает или не хочет?

— Боится, — произнесла я. Впервые поняла для себя очевидное. Влад боится

— Ну да это ничего. Вдруг да вразумит его Господь, — женщина привычно перекрестилась.

— Он в Америку уезжает. Навсегда, — я вдруг обнаружила, что и это правда.

Сердце вмиг сжалось, помертвело. Испуганные слезы подступили к горлу.

— Ну что ж, пусть едет, раз ему неймется. А тебе теперь о ребеночке думать следует. Все, что Бог не делает…

Женщина говорила всем известные слова. Я слушала. Колеса постукивали в такт. Старые, затертые истины не казались общими фразами. Я успокоилась. Реветь расхотелось. Незачем.

Вчера Влад вернулся поздно ночью, я задремала, пока его ждала. От кожаной куртки в прихожей несло табаком и самолетным топливом. Заметно было, как сильно Кир устал. Не говоря ни слова, ушел в ванную.

Я еще днем сделала тест. Освоила простой и современный фокус. Поглядела на две полоски. И оставила сушиться на краю раковины. В ванной комнате. Что скажет Влад, когда выйдет? Или не заметит? Я забралась в постель и накрылась с головой одеялом. Сердце тревожно отстукивало ритм.

Влад вышел из ванны чистый и благоуханный. Чистюля. Серая ночь осветилась лампочкой в холодильнике. Я знаю дальнейший алгоритм. Он стоит, опершись на дверцу и пьет молоко прямо из пакета. Перекурил, две пачки за день, не меньше. Опять его носило, один Бог знает, где.

Лег, привычно обнял со спины. Поцеловал в шею, погладил теплыми ладонями по груди. Всегда так делает. Как будто проверяет, не потеряла ли я чего-нибудь ценного в его отсутствие. Прижался всем телом, задирая мою майку к лопаткам. Трется горячо и мычит.

— Я сделала, как ты сказал, — начала я, послушно поворачиваясь в его руках.

— Давай все завтра, котенок, я устал, как собака. Все завтра…

Чтобы я не вздумала болтать дальше, Влад затыкает мне рот длинным поцелуем. Таким, что хочется реветь от счастья, жить и умереть в один день.

Сегодня он проснулся хмурый. Спросил, не открывая глаз:

— Как там поживает твоя конфетная фабрика?

Я доложилась, что начну работать с понедельника.

— Ну желаю тебе налопаться конфет, как следует, — ухмыльнулся Влад. Сгреб под себя. и долго не отпускал, целовал, ласкал и все остальное обязательно. Шептал тихонько на ушко приятные слова. Слизывал пот везде и сладко мучил.

— Хоть наживую натрахался, — объявил мой парень и поднялся с кровати наконец.

Я чуяла напряжение в воздухе. Ждала, что он скажет, с чего начнет.

Влад брился у зеркала, когда крикнул громко из ванной:

— У меня сегодня дел невпроворот, Влада. Ты собирай вещи поскорей. Я подкину тебя до метро.

Потом он варил кофе привычными жестами. Себе готовил черный эспрессо, мне — дивно пахнущий миндалем капучино. В глаза не смотрел.

— Я считаю, что разбегаться нужно сразу, без длинных уговоров и горьких слез. Раз и нет ничего. Поверь, это гораздо легче, чем отрезать хвост у кошки по частям. Мы слишком привыкаем друг к другу, Влада. Дальше будет только хуже. Это, что касается нас.

Кирсанов поставил передо мной красивый стеклянный бокал на ножке. Я машинально глотнула. Сладко. Пыталась поймать взгляд голубых глаз. Спрашивала у себя, как заезженная пластинка. Неужели я не сплю? Неужели, все происходит со мной?

Влад упрямо глядел в окно. Продолжал неумолимо:

— Теперь о твоей беременности. Я не собираюсь жениться. Не хочу. Я ведь уезжаю, зачем мне эта фигня? Какие дети? Дети мне не нужны. Но есть человек, который будет страшно рад. Даже двое. Твой отец и тетка спят и видят, как бы заполучить и тебя, и твое чадо. Я сегодня сообщу Льву Аркадьевичу и Хасе Аркадьевне, что их мечта сбылась. Они тебе позвонят. Или вприпрыжку прибегут. Все будет хорошо, Владка.

Он засунул руки в карманы вечных черных джинсов и ушел к стеклянной стене совсем. Прислонился лбом к холодной поверхности на пару секунд. Выпрямился:

— Я не хочу тебе врать, Влада. Собирайся поскорей.

Я подскочила и побежала в кладовку, как будто пожар случился. Там встала, как вкопанная. Никаких истерик. Не позволяю! Медленно и тщательно собираю вещи. Если что-то забуду. Не получу никогда. Сколько раз он меня выгонял? Один-два-три? уже пора привыкнуть, успокойся, Влада, и уходи. Держи лицо. Будь умницей. И прошу, родная моя, пусть это будет в последний раз.

— Я хочу дать тебе совет напоследок, девочка, — начал Кирсанов, руля грубо машиной по дороге к метро, — не занимайся ты ерундой и не связывайся с Кацем. Сделай аборт, пошли всех к черту и забудь! Живи своей собственной жизнью. И не бойся. В вашей студенческой поликлинике нормальные врачи, на абортах собаку съели. Если хочешь частника, я оплачу. Слышишь меня?

Я повернула к нему лицо. Влад смотрел на дорогу, не отрываясь. Ни разу в глаза не поглядел. Стыдно? Неужели у него есть совесть?

— Ты меня слышишь?

— Да.

— И?

— Нет.

— Я так и думал.

Мы перестреливались буквами, не глядя. Чирок встал у входа на станцию метро.

— Да кто сейчас рожает, дурочка! Девяносто первый год на дворе! Все летит к черту…, — Влад окончательно разозлился и заткнулся.

— Всего хорошего вам, — проговорила я. Глянула напоследок.

Кирсанов заморожено смотрел в ветровое стекло.